Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Тот Лимонов, которого мы знаем, только-только начинается.

Он ещё не гиперсексуален: половой вопрос для него, вопреки представлениям о позднем Лимонове, далеко на самый актуальный.

Он ещё не устойчив к алкоголю и быстро пьянеет – а мы, не поверите, застали сорок лет спустя Лимонова, который на раз, не хмелея, перепивал любых молодых собутыльников.

Он не просто впечатлителен – его может стошнить от прочитанной в романе сцены, где зэки едят кровяной суп, накрошив туда хлеба.

Какой уж тут «супергерой»!

Однако будущего Лимонова мы всё-таки понемногу угадываем.

Хотя после Отечественной войны прошло всего-то 24 года, контркультурная московская среда настроена жёстко асоциально и со своим советским государством не желает иметь ничего общего.

Характерный пример в лимоновском романе: близкий к андеграунду, но имеющий официальный статус художник Миша Брусиловский выступает в одном из советских изданий с рисунками на тему американской военщины во Вьетнаме. По этой причине от него отказываются все приятели! Его подвергают остракизму! Над ним издеваются! Пошёл на поводу у советской власти! Прислуживается!

Это же поразительно, нет?

Американцы ведут зверскую войну с нашим союзником, советская страна помогает Вьетнаму в борьбе за независимость. Там, пусть и тайно, присутствуют наши военспецы. А поколение детей советских фронтовиков, и сами, в большинстве своём, дети войны, настроены – проамерикански. Презирают собственную пропаганду и верят исключительно чужой.

Лимонов ещё пытается разобраться в происходящем, но всё чаще ловит себя на том, что органически не принимает диссидентское движение.

Пытается втолковать им примерно следующее: отвечая за всю страну, вы не желаете понять очевидного – большинство населения страны устраивает эта власть.

Устраивает ли власть самого Лимонова?

Он просто хочет публиковаться – со своими странными, абсурдистскими, ни на что не похожими стихами. Он ждёт и жаждет удачи.

При этом, заметим, Лимонов с женою занимаются спекуляцией. Он проводит подпольные, за плату, выступления с чтением своих стихов. Он – опять же, за плату, – распространяет свои сборники. И, в сущности, отдаёт себе отчёт: существование и его самого, и представителей их контркультурной среды – возможно лишь потому, что снисходительная советская власть смотрит на них сквозь пальцы.

В «Москве майской» есть один замечательный разговор Лимонова со своим диссидентствующим приятелем.

Лимонов говорит ему: «И ты всерьёз веришь, Володька, что вы занимаетесь политикой? Вы занимаетесь истерикой по поводу того, что вас не допускают заниматься политикой».

Ровно те же слова, спустя лет тридцать, раз за разом будут говорить Лимонову и его нацболам (автору этих строк в том числе).

При всём том, что антисоветские диссиденты, пребывая в ужасных иллюзиях, были неправы, а лимоновские нацболы, напротив, оценивали ельцинскую Россию на удивление трезво и по итогу оказались правыми, – сходство всё равно выглядит почти трагикомично.

К старости Лимонов, будто в назидание себе самому, обратился в того самого желчного Революционера, которого столь едко высмеивал в собственном утерянном романе.

В «Москве майской» Лимонов ещё взращивает свой агрессивный индивидуализм, желая быть не как все, выделяться. Он только-только создаёт тот образ – непохожего ни на кого человека, абсолютного оригинала, – который впоследствии, в конце семидесятых, создаст.

Однако образ этот станет настойчиво вредить ему, когда вернувшийся в Россию Лимонов начнёт заниматься политикой, желая стать народным лидером, любимцем масс.

Впору и здесь подивиться изобретательности мироздания, которое даёт всё, что мы пожелаем, – но затем именно то, чего мы так старательно добивались, начинает нам мстить.

Те читатели, что не слишком знакомы с жизненными перипетиями Лимонова, увидят в этом романе всё то, чем была так ценна и удивительна его проза.

При некоторой даже простоте, проза его изысканна, отлично сшита (его навыки портного, кажется, сказались и тут). Повествование – стремительно, персонажи – выпуклы.

Главная коллизия: начинающееся противостояние Лимонова с хамливым, драчливым и малоприятным Губановым.

Здесь мы видим лимоновскую, уже сформировавшуюся к тому времени стратегию: определять себе главного в новой для него среде противника – и побеждать.

Губанов – первый поэт в московском андеграунде, и Лимонов хочет занять его место.

Он дожидается очередной выходки Губанова, когда тот начинает физически унижать одного их общего знакомого, и бьёт его бутылкой по голове. Кровь, крик, жуть (они находились в гостях, в большой компании).

Лимоновский товарищ, художник Игорь Ворошилов говорит ему: «Лимоныч, а ты знаешь, что у индейцев человек, победивший вождя племени, снявший с него скальп, сам становится вождём… <…> Так как ты его победил и опозорил, сняв бутылкой скальп, то ты теперь как бы вождь племени, Лимоныч!»

…здесь бы Лимонову и закончить роман.

Он, однако, затеял далее нелепый, многословный эпилог на десять страниц, попутно рассказав, что Губанов позже его всё-таки избил в ответ, – чем, признаться, смазал общее впечатление.

Ну да ничего. Другого такого романа про конец шестидесятых у нас всё равно нет.

Зато есть удивительная, никем пока не замеченная рифма. В том же 1969 году маститый советский писатель Всеволод Кочетов выпускает роман «Чего же ты хочешь?».

Диагноз, который поставит Кочетов своей книгой, предельно прост, жесток и точен: советская контркультура откровенно больна политическим инфантилизмом, ложным критицизмом, брезгливым антисоветизмом. Мечтанья их об иной форме общественного устройства по большей части глупы.

За двадцать лет до Перестройки Кочетов выдал до такой степени пророческий и мрачный роман, что его не приняли даже на уровне Политбюро. Книгу издали ограниченным тиражом в Минске, а начавшуюся вокруг романа публичную дискуссию – приостановили.

Сочинение Лимонова и роман Кочетова вполне себе можно публиковать под одной обложкой и под общим названием «1969». Они идеально друг друга дополняют.

Лимонов живёт той жизнью, что Кочетову противна, и медленно осознаёт то, что Кочетов – уже понял.

Масть

Эпитафия прекраснодушным

Алексей Варламов: «Одсун»[92]

Вам, конечно, знакомо это детское, это юношеское чувство: когда книга тебя держит неотвязно. Когда чем бы ни занялся, всё возвращаешься к ней мысленно – и гадаешь: а что там будет дальше, ну как там всё произойдёт, ой, хоть бы никто не погиб.

Так я читал роман Варламова.

Иной раз кажется, что чувство это в тебе уже умерло, и ничем уже увлечься так не удастся, – но, на счастье, жива душа ещё и откликается на слово.

При всём том, что, признаться, писатель Варламов в этом, наверное, самом личном своём романе – бесил меня на каждой третьей странице.

Несколько раз я едва сдерживался, чтоб не метнуть эту книгу в дальний угол. Что, впрочем, тоже показатель сильнейшей читательской вовлечённости.

Мы с Варламовым разных поколений: он меня