Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

коснулся Державин – она загрохотала, коснулся Пушкин – и стала музыка сфер, приобрела объём в слово Христово, коснулся Блок – и музыка ужалила в сердце, перехлестнув за русские небеса.

И всё стало – музыка, музыка, музыка; она укачала Есенина, она укатала Мандельштама, она утопила Рыжего.

Теперь стало так много музыки, что её выучились имитировать. Подделывают музыку столь умело, что не отличишь от настоящей.

Периодически в нашей поэзии музыка заменяет рассудок, и вообще – мысль.

Но Пушкин этому – не учил. Блок этому – не учил.

Не знаю, как вы, а я всё чаще устаю от поэзии музыкальной. Услышу «тень-тилитень», или там «динь-билибинь», – и затоскую.

Не я, впрочем, первый. У нас даже Егор Летов – и тот устал от музыки. От музыки вообще. Попробовал пробиться через музыку напролом к смыслу – и весь ободрался до самых костей. Музыка шкуру сняла с него, с живого.

И вот теперь другой, совсем другой – но тоже Егор.

Егор, выяснивший, что в поэзии можно идти от Бродского и от Летова сразу: виданное ли дело.

Егор Сергеев – имя звучит как нарочное, как выдуманное, но выдуманное хитро: «е», «р», «г», «о» переливаются, поскрипывают, как камушки во рту.

Этого Сергеева характеризует явственное нежелание быть музыкальным. Осмысленный отказ от привычной нам музыки видим мы здесь.

Иные скажут, что музыку презрели уже верлибристы, – но это ерунда: верлибристы просто петь не умели. Мы же говорим про тех, кто – умеет.

Бродский, замечательно музыкальный в начале пути, – повзрослев, расхотел «петь».

Сергеев же сразу двигался в данном направлении.

Поэзия его будто нарочно состоит из тех слов, что в стихи не берут по причине стилистического плоскостопия: аниматроник, пиксель, зиплок, вебкамщица, неон, гемоглобин.

Есть гравитация, химия, эйфория,

врождённый страх перед насекомыми и клыками,

футурология, этика, мифологемы о Судном Дне

или Третьем Риме,

серотониновые рецепторы,

моноаминокислоты и полигамия…

Однако Сергеев управляется с любыми словами. Ни одно слово его не страшит. Ни одно не ломает ту музыку, что звучит у него внутри.

Вообще, Сергеева не страшит, в смысле поэтическом, ничего.

А ведь должен был он устрашиться! Затрепетать! Родившийся во времена неслыханных свобод – вдруг обернувшихся неслыханными, удушающими и удушливыми приличиями, – должен!

Не хочется говорить о тех приличиях: «либеральные» – так надоело это слово, – но, увы, именно ими, либеральными приличиями, передавили сознание его поколения.

Приличия эти досуха выжрали мозги миллениалов. Опустошённые черепные коробки набивали ватой приличных понятий.

Им говорили: «Люби то, что положено любить: внутреннюю свободу. То, что „внутренней свободой“ назвали мы для тебя!..» – весь, короче, этот скудный набор, не пригодный в духовную пищу.

Им говорили: «Презирай то, что положено презирать: всех тех, кто хочет отнять твою „внутреннюю свободу“, – мракобесов, не стесняющихся расчёсывать свои заплесневевшие „отечественные записки“, и прочую „почву“, прочую „вату“, прочую „империю“!..»

Их так выучили. До сих пор у них от зубов отлетает.

Явление в русской национальной культуре такого (между прочим, популярного! сетевого! – то есть обретшего славу среди интернет-обитателей) поэта, как Егор Сергеев, – не предполагалось.

Неоткуда ему было взяться.

Залпом выпиты крокодильи слёзы очередных евреев.

Залпом выбиты стёкла седых очков соседних панелек.

Серпентарий интеллигенции,

Пресмыкающийся перед бюргерами жеманно,

рукопожатные хороводы вокруг шамана – одна херня.

Дорожкой панковой да поэтской, русской – катился велик.

Всё в перламутрах от поцелуев или истерик, в витражном мае.

Ты ещё спрашиваешь, почему меня не берут на телик.

Даже не знаю.

Обретший известность в «нулевые», человек, которому в дни воссоединения с Крымом было примерно 20, а в дни начала большой войны с Киевом – примерно тридцать, – он должен был немедленно оказаться в Тбилиси, в Белграде, в Ереване, но никак не здесь. Посреди нашей боли, нашего счастья, нашего будущего.

Вот до чего нас довели! – удивляемся, что русские поэты остаются в России.

Вот до чего дожили мы, братья, сёстры.

Теперь надо разучиваться быть такими. Теперь надо лепить новые каноны, или хотя бы радоваться на тех, кто в силах их лепить.

На него – в том числе.

Сергеев – в смысле поэтическом (а это основной из смыслов) – первый из тех, кто пришёл нам, маловерам, вослед, и пойдёт дальше нас.

Иные, узнав Сергеева, повторят то, о чём я и сам сказал выше: он пишет неритмично, немузыкально.

Знаете, я пошутил.

Вы просто испорчены элементарными представлениями о ритме.

У Сергеева всё отлично с ритмом. Белый поэт, он владеет ритмом, будто он чёрный. Он умеет в блюз и умеет в госпел. Пусть вас не пугает его словарь, легко сочетающий англицизмы и русский мат. Он умеет делать и русский плач, и плясовую.

Просто это другая музыка – это новая музыка, новые танцы.

Но всё-таки это настоящая русская музыка.

Она преисполняет меня гордостью.

Я благодарен Сергееву за то, что он разглядел у России не только Запад, но и Восток (см. его «Казанский цикл»).

Благодарен за молитвы о штурмовиках из ДШРГ «Русич». За обнятый им памятник Ленину. За пронзительные слова о Даше Дугиной и о Евгении Викторовиче Пригожине.

Благодарен за то, что во времена, когда так надеявшиеся на него господа правильных убеждений вздыхали о людях «с красивыми лицами», Сергеев сказал про своё лицо, что оно – уродливо. Сказал, что на их фоне (приличных людей) он – урод, и ему это нравится.

(Я тоже счастлив, что мы – чудовищны.)

Так посреди нашей эпохи ожил Маяковский.

Мне не хотелось бы слишком хвалить Егора в его тридцать три – но, с другой стороны, кто мы такие, чтоб не хвалить поэта, принёсшего маленькую (огромную) надежду.

Надежду, что музыке – быть.

Что «русский» (например, поэт) вовсе не означает – «старообразный», «кондовый», «домотканый», «квасной».

В конце концов, и Маяковский, и Есенин, и Пастернак, и Цветаева – были мировыми новаторами, были – «поверх барьеров».

Мастерство Сергеева изощрённо, но не избыточно.

Речь его зело изукрашена, но в сердцевине своей – органична русскому слуху.

Он явился, как и подобает поэту, вовремя – за полмига до катастрофы.

Катастрофа случилась, и он заговаривает её.

Пацаны уезжают. Просят купить жгуты

или скинуть им алгоритмы по оказанию неотложной.

Пацаны уезжают в зону большой ошибки,

которая теперь наша, а значит – что и моя.

Лёва, Серёга, Паша, Артём, Илья.