Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Сообщу только, что, практически обрушив семью на самое дно, Франзен авторской волей, насколько это возможно, выправляет ситуацию – ни в чём, замечу, не противореча логике человеческих судеб.

По крайней мере, логике семидесятых, когда ещё живы были представления о традиционной семье. Быть может, в наши дни всё случилось бы несколько иначе, но тогда, посреди «американского застоя», ещё был шанс.

В чём же гений Франзена, спросите вы?

В том, например, что на всём протяжении 700-страничного романа вы не обнаружите ни одного ложного слова, ни одного сомнительного эпитета, ни одной надуманной ситуации.

Это – жизнь, как она есть, это – невероятная точность в каждом писательском жесте, это – изощрённое, чистейшее, дающее обзор на 360 градусов зеркало, где человек (этот человек, в числе прочих, и я) неизбежно угадывает самого себя, всех своих близких, своих детей, – и сначала приходит к горькому выводу, что ничего оригинального, из ряда вон выходящего в нём нет (и во мне – нет), и что в целом нет никаких «плохих» и «хороших» людей.

…а потом приходит к тому выводу, с которого я и начал эту рецензию.

Франзен – лучший писатель на планете.

Жаль, что американец. Такие глупости про современную Россию говорит в своих интервью, вы бы слышали… Лучше даже не слушайте.

Выбор

Пелевин здорового человека

Александр Пелевин: «Под музыку Вагнера»[68]

Саша Пелевин – при некоторой, конечно же, кажущейся несерьёзности его внешнего поведенческого образа – предельно серьёзен, когда речь идёт о главных вещах.

Это – Отечество, мужество, вера.

Это – жизнь и смерть.

Это – место России в мироздании.

Серьёзность и ответственность поэта не состоит в том, чтобы выглядеть «приличным человеком». Серьёзность и ответственность поэта состоит в том, чтобы с предельной точностью расставлять слова.

Для того, чтобы расставлять их предельно точно, нужна независимость: от мнения света, во-первых, от ханжеских, выдаваемых за «народные», представлений о приличиях, во-вторых.

Пелевин обладает всем необходимым, чтобы занять место в числе главных поэтов России.

Он не только умеет виртуозно составлять слова, но и знает, зачем он это делает.

Он – независим.

Это – правильный русский Пелевин, живущий внутри своего народа.

Он не смотрит на вещи сверху вниз, потому что быть среди народа, а не над ним, – и есть наивысшее положение для русского поэта.

Тут неизбежно спросят: а чего это он «правильный»? Ты что же, автор, считаешь Виктора Пелевина – неправильным?

…Знаете, я однажды услышал такое признание: «Виктор Пелевин научил нас думать!». Ого, подумал я. Сильный заход. Прямолинейный.

Ну так я и отвечу, как водится, прямолинейно.

Если Виктор Пелевин и научил чему-то своих читателей – то одной (может быть, всего только одной) вещи: скепсису и саркастической снисходительности.

Он как бы показал читателям ступеньку, привстав на которую, можно озирать окрестности, хронически подхихикивая.

Вокруг – кипела жизнь, люди страдали, воевали, погибали, строили, хранили память.

А Виктор Пелевин показывал, как можно смотреть на всё это будто бы сверху. За данную возможность его преданные читатели вечно ему будут благодарны.

Но на самом деле никакой ступеньки у этого Пелевина не имелось.

Когда Виктор Пелевин всем сообщил, что ничего вокруг нас нет – только блеф и чёрная дыра бессмыслицы, – он всех надурил.

Всё было: скрепы, осинки, ордена и марши.

А вот был ли он сам – это ещё вопрос.

Так что «Пелевин научил нас думать» – та ещё ерунда. Иронизировать научил, это правда. А процесс мысли несколько иначе выглядит.

…При всём том, что Александр Пелевин – балагур почище своего однофамильца, – меж ними имеется одно существенное различие.

У Александра Пелевина – Родина есть.

А у Виктора Пелевина на месте Отечества – коврик для дротиков.

Мне скажут: литература поверяется уровнем дара, а не чувством Родины.

Я мог бы поспорить, но не буду.

Отвечу так: с точки зрения стихотворной техники Александр Пелевин умеет всё, что надо, и даже больше. Он – настоящий виртуоз стиха.

А дротики свои он метал в нужном направлении. В чертей и бесей, атаковавших наше богоданное Отечество, а также душу лирического героя стихов Пелевина.

…и ещё вот что вспомнил.

Когда случился марш Евгения Пригожина на Москву, моралисты и профессиональные стукачи хором подступились к Саше Пелевину:

– А-а-а! – закричали они. – А ты книжку свою назвал в честь пригожинской банды! А ты славил этих террористов! Кайся!

На что Пелевин ответил:

– Вам надо – вы и кайтесь. А я не буду.

И не стал.

Этот Пелевин – смелый Пелевин.

Парадоксов нет

Алексей Остудин: «На службе весны строевой»[69]

Остудин, парадоксов друг. И, к слову, мой добрый приятель, родом из Казани.

Огромный такой мужик медвежьей силы, никак не совпадающий с привычным представлением о поэте.

И тем не менее: публиковавшийся в самых почётных местах, принимавшийся в самых приличных домах – по крайней мере, во времена прежние, допотопные.

Но случился известный всем потоп – когда «Русская весна», преодолев очередной болевой порог, прорвала все мыслимые плотины, – и Остудин, как поэт самого высокого класса, оказался там, где ему и положено быть: внутри русского языка.

Мир его поэзии, казалось бы, выглядел так, что никакой «земли» и «почвы» в авторском мировоззрении быть не может: у Остудина шла непрестанная игра на высшем напряжении языка как такового.

Порой создавалось ощущение, когда появлялся очередной остудинский сборник (а у меня есть все, или почти все), что ты не книгу читаешь, а явился на фабрику божественных шутих – где их выдумывают, готовят, и тут же проверяют. Всё летит, взрывается, над головой треск: весело и жутко.

Ну, не прекрасно ли это?

Ветерок стрижёт пивные кружки,

допивает кофе майский жук,

и торчат, как перья из подушки,

веточки черёмухи вокруг,

юность от восторга еле дышит —

дремлют соловьи в ушах валторн,

жарит дождь яичницу на крыше,

по асфальту прыгает попкорн.

Встретили б эти строфы в книге, скажем, Мандельштама, – сказали бы: гений. Потом задумались бы: эй, а откуда там попкорн?

Попкорн с неба выпал, из воздуха, что, по Остудину, «свободой искалечен».

Войдя в искалеченные свободой времена, я понял вот что.

Остудинский интерес к языку – почти спортивный: он, производя будто бы одно и то же упражнение, бесконечно доводит его до совершенства.

(И личный его спортивный опыт тут сразу кажется неслучайным.)

Однако случившийся 2022 год разом выявил конечную цель великолепных остудинских