Едукарь - Коллектив авторов

за его, так сказать, теплое приветствие. Потом загалдели, каждый хотел сказать следующий тост, тоже стихотворный, и так как все одновременно стали придумывать рифмы, то наступила заминка, то есть тишина. И в этой тишине опять поступило предложение от бурильщика Александра Пантюхина, чтобы Сабанеев продолжил, раз он такой «вумный». Он так и сказал — «вумный», и ехидно ощерился.

А у Ивана после второго полстакана наступило какое-то элегическое настроение и он вместо тоста срывающимся голосом затянул песню, опять собственного сочинения:

Эх, геолог, геолог,

Мой родимый собрат,

Тяжек путь твой и долог

До златых райских врат,

И, пожалуй, апостол

Петр не даст нам ключей,

Расшифрует нас просто

И прогонит взашей...

Хоть голос у него и срывался на концах фраз, но он ни разу не сбился. Тема была всем понятна и, потому его дослушали в тишине. А дослушав, все стали рассказывать, размахивая руками, о своих мужских подвигах, поминутно спрашивая: «А помнишь, на Сахалине?», «А помнишь Людку в Курейке», и еще дюжина географических названий и женских имен носились в воздухе. И поднималось от этих названий, да и от выпитого, в огрубелых душах мужиков что-то такое, отчего влажнели глаза и предательски тряслись подбородки. Про Сабанеева уже забыли, словно не он дал тему для ностальгических воспоминаний. Да он и сам забыл, что недавно декламировал, и тупо смотрел на сидевшего напротив Александра Спирина, который пытался опорожнить стакан. Делал он это сосредоточенно, можно сказать, вдумчиво, но неудачно.

Сабанеев очень огорчился, поднялся со своего места и помог Спирину — взял стакан и влил ему в рот водку, а потом стукнул по спине, чтобы тот прокашлялся.

После проделанного Спирин съежился, откинулся на кровать и затих.

«Так, один спекся, теряем товарищей, — заметил Пантыкин. — Пора менять место дислокации». Посыпались другие советы товарищей по буровому снаряду. Воронин предлагал пойти в местный бар, прозванный «Дохлый бройлер» за бессовестную профанацию гриля, Сукин — остаться на месте, а значит — в живых. Очнувшийся Спирин мычал, силясь вспомнить, где они находятся сейчас, и так допек Пантыкина, что тот пригрозил оставить его без горького, напугав до полусмерти. Чтобы прекратить разногласия, Сабанеев предложил выпить за дружбу сразу по стакану. Дальше его голова работала в режиме озарений. Но не творческих. Так, кратковременные вспышки сознания. То есть следующие два дня он жил на автопилоте, если здесь уместна авиационная терминология.

Продолжили на берегу залива, и свежий морской ветер не охладил их разгоряченные водкой головы. Гуляли сначала на одном пляже. Потом Сабанеев с Пантыкиным, полуобнаженные, по довольно холодной воде, перешли через гряду камней сильно выдававшегося в море мыса на другой. Зачем — непонятно. Кажется, увидели там женские фигурки соблазнительных форм. Сабанеев, рискуя сломать шею на осклизлых камнях, при переходе через оконечность мыса горланил:

Во мне случилась перемена,

Теперь мне море по колено!

Но никаких женщин они там не обнаружили — вероятно, те, увидев приближающихся пьяных мужиков, сбежали от греха подальше. Разочарованные геологи вернулись обратно и собрали расползшихся и прикорнувших на песке товарищей.

Следующая вспышка сознания произошла в какой-то общаге, где они все вместе сидели за столом, заставленным каким-то пойлом и заваленным потухшими окурками, огрызками хлеба, селедки и бог знает еще чем. Положив руки на головы, выли понравившуюся им песню Сабанеева. В комнату заходили какие-то неизвестные парни и девицы, наливали себе, чокались с очумелыми геологами, знакомились, жали руки, говорили: «Все путем», и так же внезапно исчезали.

Но две девицы вызывающе вульгарного вида остались, уселись напротив Сабанеева и, безобразно матерясь, стали спорить, кто из них будет с ним спать. Они уже собирались вцепиться друг дружке в волосы, но Сабанеев встал и вышел, а девицы переключились на Пантыкина, потому что остальные уже спали мордами в селедке.

Следующее прозрение застало Сабанеева в очереди у двери бара «Дохлый бройлер».

И почему-то в ее начале. Такое явление его, да еще в самом лакомом месте, очень не понравилось какому-то активному хмырю и он со скандальным кличем: «Тебя, дешевка, здесь не стояло!», бросился вытеснять его с выгодной позиции. При этом был так напорист, что выдавил спиной Сабанеева толстое стекло входной двери и смылся, испугавшись последствий. Подъехавшие менты не стали долго разбираться, упаковали геолога и продержали несколько часов в КПЗ, но потом выпустили, даже не составив протокол. Что было дальше, всосалось в черную дыру, откуда не вылетает даже свет — в глубины подсознания с сомнительной вероятностью дешифрирования.

Очнулся Иван — почти трезвый, очищенный, побритый — у дверей местного ресторана и опять в первых рядах довольно длинной очереди. «Да что у меня сегодня, светские рауты, что ли? — подумал он, — впрочем, сегодня ли?» Представление о времени он все-таки потерял. Рядом с ним стоял высокий парень в джинсовом костюме, и Иван как-то сразу понял, что они пришли сюда вместе. Он силился вспомнить его имя, обстоятельства знакомства, но тщетно. «Пора бросать пить, а то в другой раз занесет в какой-нибудь Лесото к каннибалам», — заученно подумал он и стал ждать дальнейшего развития событий.

Парень что-то показал швейцару через стеклянную дверь, тот открыл, и они прошли на второй этаж в уютный зал с живой музыкой. Здесь официант, тоже знакомый этого парня, усадил их за свободный столик, и пока они ждали заказ, Иван завел ознакомительный разговор: «Послушай, я, конечно, извиняюсь, но как тебя зовут?»

«Да мы тезки».

«А как...»

Незнакомец перебил его, не дав договорить.

«Да мы вместе в ментовке парились. Меня с тобой загребли. Я и объяснил, что драку не ты затеял, что ты вроде потерпевший. У меня там знакомый, нас и выпустили.

Потом ко мне завалили, ты полдня покемарил, и я пригласил тебя в кабак. Я моряк, завтра в рейс. Так что расслабься, все нормально».

«А у тебя в банке знакомые есть? А то у меня всего трешник», и Сабанеев вытащил из кармана мятую трешку, невесть как завалявшуюся там.

Моряк улыбнулся: «Да ладно, я угощаю». На этом беседа закончилась.

И оставила она в душе Ивана гнетущее впечатление. Сколько событий произошло, а он помнит только милицейский «бобик», более смутно — КПЗ, где пьяный ханыга клянчил у него сигареты. И уж совсем призрачно — как его выпускали. «Пора бросать пить, —