Едукарь - Коллектив авторов

Мужик подал права с вложенной 50‑долларовой купюрой и скабрезно улыбнулся. «Он потертый, а в новеньком джипе, а я бравый, но в потертых жигулях, — зло подумал Журавлев, а вслух сказал: «Ты посмотри на свои колеса», гражданин Куродоев», — глядя в документы чернявого.

Мужик опешил: «Я — Калоев! Хароший калеса, началник, черный, новый, протектор — сказка» — и причмокнул.

«Сам ты черный».

«Обижаешь, началник, я чечено-русский, — гордо расправил тот плечи. — Это, как его, талиратнаст. Я, капитан, жаловаться буду», — шибко обиделся сын гор.

Как афроамериканец, которого на Брайтон-Бич какой-то еврей обозвал негром.

«Так ты еще и чечен. А может, у тебя в багажнике гексаген?»

Вообще-то Калоев вез мешок гексагена, замаскированного под сахар. Надо было попугать конкурента Мусу по секс-бизнесу, переманившего у него выгодную проститутку. Но говорить об этом не стал. Зачем расстраивать началника Журавлева?

«Ты скажи, началник, какой калес, я все исправлю».

«Вот смотри, — показал сержант. — «Это левые?»

«Левый, левый», — повторил Калоев, ничего не понимая.

«А это правые?»

«Правый, правый, очень правый, началник».

«Так как же ты ездишь на разных колесах — левых и правых, гражданин черный чечено-русский?»

«Я все понял началник, щас доеду до станций и все исправлю, все будут левые, да? Или правые».

«Это уж какая карта ляжет», — намекнул сержант и демонстративно стал разглядывать носок своего сапога.

«Хароший карта, началник, мне в карта везет», — зачастил Калоев и вложил в права еще сотню долларов.

«Вот вам ваши документы», — строго сказал Журавлев, ловко выудив сотенную.

«Продолжайте движение и осторожно со скоростью — колеса-то разные. И до первой СТО, гражданин чечено-русский».

Он козырнул и отпустил черный сверкающий Лендкрузер НА ВСЕ ЧЕТЫРЕ СТОРОНЫ. Тот умчался на скорости 190 км в час и с разными колесами — левыми и правыми. Мстить конкуренту Мусе. Но это уже совсем другая история.

ЧЕРЕЗ ДЕРЬМО К ЗВЕЗДАМ

Один мужик упал в канализационный колодец. Крышка была сдвинута на три четверти. Может, унести хотели злодеи во вторчермет, да спугнул кто — бог весть. Ну, упал и упал. Мало ли... У меня друг в такой же колодец на «Лендкрузере» упал на скорости 150 км в час. Теперь картинки раскрашивает у Кащенко. Но дело не в этом.

Упал мужик и его понесло. Поток мощный и вонючий, а жить как-то надо. Нос мужик зажимать не стал — пустое, ртом дышит и вроде ничего. Главное — руками вовремя какашки раздвигать.

А так жить можно.

Свет в конце тоннеля тоже не видел. Он же не умер. Правда, сверху свет часто мелькал — видать, тоже колодцы на три четверти открыты были. Но никто сверху не падал — ни мужики, ни «крузаки». Жаль, гуртом бы веселее в потоке...

Вот так его и несло, то по прямой, то по загогулине. Свод то ниже, то выше, а то совсем со скрипом протискивался. Но все время — вперед, к цели. Какой, этого мужик не осознавал. Главное уяснил — есть начало потока, значит, есть и конец. Правда, где он упал — в начале или в середине, определить не смог. Ориентирование на местности с детства у него хромало. Одна мысль спасала и поддерживала — земля круглая. Это он еще со школы знал.

Значит, не зря учился, пригодилось, думал мужик. Да там, в дерьме, и думать-то не о чем было.

Однако еще мысль мелькала — если у нас цивилизация такая зловонная, зачем она? Но этот глобальный философский вопрос он осилить так и не успел. Вынес его таки поток фекалий в какой-то залив, наполовину коричневый от дерьма. А за полоской перехода в чистую воду — шхуна со звездно-полосатым флагом. Мама родная, это что же, я границу нарушил?

Со шхуны мужика заметили и подняли на борт, хоть и носы воротили. Он тут же попросил политического убежища: «Не могу, мол, в дерьме, хочу свободы от фекалий».

А у американцев на слово свобода и демократия (это они сами додумали за мужика) позитивный рефлекс. Даже про вонь забыли, бросились обнимать и все такое.

Живет теперь в Сан-Франциско. Путешествие свое увековечил. Вырыл во дворе дома колодец, выписал из российского Вточермета чугунную крышку, поставил на колодец, да так, чтобы на три четверти сдвинут была и каждый год, помолившись, сигает туда. Ностальгия...

Правда, выхода из колодца не предусмотрел, функциональность ему ни к чему, дерьма нахлебался в свое время... Так и живет... Оказывается, к звездам еще один путь имеется. Альтернативный, как сейчас принято выражаться. Может, попробовать?

Вера Бартон

МУЗА

— I’ll be back, — сказала Муза и легко запрыгнула на подоконник. Но ее тут же схватил за ногу озверевший от бессонной ночи и залитого в организм кофе мужчина.

— Не бросай меня! — взмолился он. — У меня одна глава осталась! Финал! Всего каких-то сорок тысяч знаков!

— Ну, а потом они тебе не понравятся, и ты сядешь их переписывать. И не надо мне говорить, что в этот раз будет иначе! А мне что делать? Опять подле тебя сидеть, как комнатной собачонке?! — вспылила Муза. — Я и так полгода на тебя потратила! Утешала, вытирала сопли, подбадривала! Все, я устала! У меня тоже есть личная жизнь!

— Я — твоя личная жизнь! — в отчаянии ударив себя кулаком в грудь, проорал писатель. — Мы же команда и нуждаемся друг в друге!

— Вот еще! — фыркнула Муза. — Ты во мне — да, нуждаешься! А я всегда и везде могу найти себе законопослушного шизофреника! Вот ты, что ты можешь мне дать?

— Ощущение значимости! — выпалил писатель, и на его лбу выступил пот. — Ведь благодаря тебе рождается история! Создаются целые миры! Ты богиня, понимаешь? Моя великолепная богиня!

— И такая бесподобная, восхитительная и прекрасная служит какому-то неудачнику! — топнула ногой Муза. — Раз я такая замечательная, почему ты меня не уважаешь? Ноешь, дергаешь, жалуешься... Взаперти держишь!

— Может, это как раз потому, что ты считаешь меня неудачником? — поникнув, сказал писатель и плюхнулся в кресло. — Наверное, ты права. Не мое это — создавать... Не выходит у меня.

— Еще как выходит! — горячо возразила Муза. — Я с трудом сдержала слезы, когда читала твой текст. Это было так сильно, так пронзительно... Словно тысяча чаек оплакивали