Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

— Фамилия там уже стоит.

— Значит, ничего не потеряете.

Я сел переписывать графу и начал с буквы «Г», потому что рука пошла туда, куда ходила три недели.

Зачеркнул. «Случай 8.12.42, лист 9».

Семь знаков вместо семи букв.

На листе девять фамилия стоит. Лист девять лежит в приложении. В полки уйдут шесть страниц.

Сотников слушал от двери.

— За приложение кто отвечает? — спросил он.

— Штаб полка.

— Значит, через год спросите со штаба полка, а не с меня.

Больше он про фамилию не сказал ничего, и это было хуже всего, что он мог сказать. Вечером я достал из папки лист девять и прочёл его весь, от начала до конца, хотя знал наизусть.

Дата, высота, второй заход, кто подал знак и кто его не увидел, и шесть показаний, сложенных отдельно. И фамилия.

Положил обратно и завязал папку.

Потом Кузьмин пошёл дальше и покусился на то, кто объявляет отмену: предложил вписать «по решению ведущего».

Здесь я не отдал.

— Если ведущий, пункт лишний. Ведущий и так решает.

Кузьмин посмотрел на меня, посчитал что-то про себя и сказал, что ладно.

Я понял, за что «ладно»: за графу. Он взял фамилию и отдал отмену, и торг этот шёл, пока мы оба делали вид, что торга нет.

Третьей была оговорка про машину.

Пятый пункт верен там, где превышение после захода восстанавливается иногда. На прежней он не нужен, на новой обязателен.

— И это оставить? — спросил Кузьмин.

— Без неё пункт будут выполнять там, где он вреден.

— Полстроки.

Сошлись на полстроки.

Шесть страниц вышли к десятому мая — на два дня позже, чем требовал Кузьмин, и он эти два дня мне не простил, а вычел из спора о примерах, которых осталось два.

Ни одного «потому что». Ни одного вывода. Ни одного слова про меня.

Кузьмин потом сказал, что из всего, что через него прошло за два года, эта бумага — самая скучная, и что это лучшее, что он может о ней сказать.

Читались они за одиннадцать минут. Я проверил по часам трижды и трижды получил одиннадцать.

Кузьмин взял их, посмотрел на первую страницу и сказал, что теперь это можно подписывать.

Подписывать буду не я. Это он тоже сказал — не настаивая, как говорят очевидное.

* * *

Одиннадцатого мая Сотников приехал в последний раз, прочёл шесть страниц при нас, ни одной не тронул и попросил вписать в конец две строки, которых там не было: срок донесения об исполнении и порядок доведения — лично командирами полков, до всего лётного и технического состава. Просил он не потому, что так лучше, а потому, что без этих двух строк ему нечем отчитаться, и сказал он это прямо, не подбирая слов: у него срок, а у меня качество, и срок сильнее. Я вписал, и от этих двух строк бумага впервые перестала быть моей: у неё появился тот, кто обязан её прочесть вслух чужим людям, и тот, кто обязан отчитаться.

Уезжая, он сказал в дверях, уже не садясь, что решение начальника штаба такое: до результата проверки в полку проект не рассылать никуда — ни в соседние полки, ни в училища, ни в дивизию, — потому что бумага, разошедшаяся до проверки, потом не отзывается: живёт своей жизнью и ссылается сама на себя. И что срок ему поставлен по шестое июля: если к этому сроку из полка не придёт ни одного заполненного бланка, проект вернётся в эту самую комнату и здесь же кончится.

Одиннадцатого я отдал последнюю правку и остался в комнате один — впервые за месяц без бумаги на столе.

Просидел я так минут двадцать и за эти двадцать минут придумал себе три дела, все три ненужные.

Первое: пересчитать, сколько всего строк я написал за год. Вышло около четырёхсот, из них дошло до людей меньше сорока.

Второе: составить список того, что осталось непроверенным. Список вышел длиннее самой бумаги.

Третье: сесть и написать письмо Гришину. Это я и сделал, и написал полторы страницы, и на другой день порвал, потому что перечитал и увидел, что письмо не про полк и не про него, а про меня — про то, как мне тяжело и как никто не понимает.

Осталось от него одно предложение, которое я потом переписал в другое письмо и отправил уже в июне: «Если у вас на площадке моя бумага мешает, напишите прямо, я перепишу».

Ответа на него не пришло. Я потом узнал почему: к июню Гришин её уже переписал сам, не спрашивая, и переписал лучше.

Двенадцатого мне сказали, что я иду с перегоном, и сказали как о деле решённом: шесть машин в тот полк, из которого меня взяли в июле, лётчиков не хватает, а я на этой машине летал.

Возражать было не на что и незачем, и я не сразу заметил, что впервые за два месяца лечу, а не везу бумагу.

Пятнадцатого мая я перегонял одну из шести — не свою и не для себя.

Шли мы пятёркой: шестую не успели облетать и оставили на заводе. Две посадки по дороге.

Последний участок я вёл сам, потому что заводской ведущий свалился с температурой и остался на промежуточном аэродроме. Вести перегон и вести группу — разные вещи, и я это помнил всю дорогу: за мной шли трое, из них двое перегонщики, никогда не воевавшие, и всё, что от меня требовалось, — не потерять их и привести на площадку.

Площадку я не знал сам. Полк перешёл сюда в конце апреля, а до того стоял много южнее, и всё, что у меня было, — квадрат, две приметы и сигнал дня, записанные на промежуточном под диктовку.

Волну их я поставил там же и заранее, чтобы не искать на подходе.

Приметы сошлись минут за пять до подхода: развилка, две рощи, изгиб реки на север — всё, как продиктовали, и ни одного места, которое я видел бы прежде. Севернее, километрах в четырёх, лежала ещё одна площадка — старая, брошенная, с колеёй, заросшей до половины.

На ней крест-накрест лежали два ряда чего-то тёмного.

Крест я прочёл сразу: сюда не садиться. Кто его выложил и когда, мне потом никто толком не сказал.

Приёмник работал плохо, с провалами и с