Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Порядок этот никто не оспорил, и я его записал, потому что он был правильный и потому что мне было интересно, как это выглядит через месяц.

Через месяц это выглядело так же.

Площадку, на которую полк перешёл шестого июня, я не увижу больше никогда, а помню её лучше всех остальных: пологий бугор, полоса вдоль лощины, капониры с северного края и роща, начинавшаяся сразу за стоянкой. В роще пахло нагретой хвоей и бензином, и бензином сильнее, чем на стоянке, потому что бочки держали под деревьями; туда уходили спать те, кому было не по себе в землянках.

Первые две недели прошли на бумаге и на земле, и работы у меня оказалось больше, чем в Горьком, потому что там я писал одну вещь, а здесь надо было развести две. Машин у полка стало двадцать одна, и жили они по-разному: одиннадцать ЛаГГов, у которых взлётный режим ограничен по времени, и десять новых, у которых его держат по тому, скоро ли мотор набирает тепло.

Один и тот же лист на них лечь не мог. Сначала мы с Луниным попробовали свести всё в один и развести оговорками, и на третий вечер он сказал, что оговорку пропускают глазом, а два листа читают оба, — и мы стали делать два.

Разница вышла не там, где я её ждал: я думал, что разводить придётся мотор, а разводить пришлось то, что мотор позволяет, — где набирать, сколько держать, когда отдавать.

Лунин к этому добавил свой пункт, и добавил не спрашивая: на ЛаГГах машину до вылета осматривает тот же техник, что и на новых, но подписывает он их в разных графах, потому что и подпись разная, и спрос разный. Спорить с ним я не стал: за эти недели я усвоил, что если Лунин добавляет пункт, то он его уже проверил руками, а я ещё нет.

Оба листа Гришин прочёл при нас, стоя, и подписал оба, а на втором задержался и спросил, кто отвечает, если техник подпишет не в той графе. Лунин сказал — он. Гришин переспросил, точно ли он, и Лунин сказал, что точно.

К концу июня по этим двум листам в полку летали все. Листы были сведённые, и половину строк в них написали те, кто на них летает.

Восемнадцатого пришла бумага из армии: новые машины с усиленным мотором ожидаются малой партией, а часть, которой их дадут для отдельной проверки, будет назначена позже.

Я прочёл её дважды и убрал. Ни одной строки под эти машины писать было нельзя: их нет, характеристик я по бумагам не имею, а то, что я про них знаю, в бумагу не кладётся.

Стоила мне эта бумага одного скверного вечера. Я знал, какими они будут, знал точнее любого на этой площадке — и не мог ни назначить срока, ни назвать полка, ни написать хотя бы одной проверяемой строки.

К утру вышло из этого только одно: я вписал в лист, что на смешанной матчасти два порядка держатся, пока матчасти две, а появится третья — рассыпаются. Строка получилась неприятная и никому здесь не нужная, и я всё равно её оставил.

Двадцатого на площадку приехал уполномоченный из дивизии и полдня говорил с людьми поодиночке. Со мной он говорил семь минут, и всё про лист: что в нём стоит, кто его читает, где он лежит ночью.

Вечером Гришин сказал так: лист будет лежать в штабной землянке, в столе, и при себе я его носить не буду. Я спросил, могу ли брать его на день. Он сказал — на день можно.

Это оказалось хуже, чем звучало: половину того, что я записывал, я записывал вечером, а вечером лист был уже в столе, и надо было идти и просить. С двадцатого полк стал выделять по паре в день на другую работу, и работа эта была странная: летать над площадкой в пяти километрах западнее, где стояли макеты, и делать над ней то, что делают над своей.

Взлетать, садиться, рулить, гонять моторы, поднимать пыль. Через день туда возили в бочках отработанное масло и жгли, чтобы шло дымком.

Ставила её не наша команда, и поставили её правильно: между нами и фронтом. Кто пойдёт с запада, тот встретит её первой.

Гуськов в первый раз вернулся оттуда злой и сказал, что летал изображать самого себя и что за это ему стыдно.

Гришин ответил, что бомбы, которые лягут туда, не лягут сюда.

Гуськов замолчал не сразу: спросил, кто это придумал, и получил ответ, что придумали не в полку и не в дивизии и что нам про это знать не положено.

— Меня и в мае на разборе не заметили, — сказал он уже в сторону, никому. — Стоял и стоял.

Я решил, что он про обиду, и не ответил. Никто не ответил.

Молчал он до двадцать шестого, а двадцать шестого сам попросился туда во вторую очередь, и больше эту тему не поднимал никто. Макеты нам показали один раз: меня свезли туда на полуторке вместе с двумя техниками, и мы шли вдоль полосы пешком, и стояли они так, как стояли бы настоящие, вплоть до колеи от дороги и до кучек ветоши у колёс.

С трёхсот шагов я их не отличил. Отличил на ста, и то по тени: солнце стояло низко, и у настоящей машины тень под фюзеляжем разорвана шасси, а у макета сплошная.

* * *

Ерохин пришёл ко мне двадцать второго вечером, с бумажкой, и бумажка была на четыре строки.

Он предложил не то, что предлагал бы я.

Я после мая думал, как подтверждать перемену сигнала, и придумал очевидное: пусть второй ведущий повторяет её вслух. Ерохин это отбросил сразу.

— Второй ведущий сам ведёт. Ему некогда, и он тебе ответит машинально.

— А кто тогда?

— Не ведущий. Наблюдатель. И не один.

Суть была такая: в группе назначаются двое наблюдателей, и смотрят они две разные стороны, и перемену сигнала подтверждает каждый со своей. Тогда, если подтвердил только один, ведущий сразу знает, что с одной стороны не приняли, — и знает, с какой.

Я сидел и понимал, что это лучше моего не немного. Моё было про то, чтобы команду приняли. Его — про то, чтобы стало видно, кто не принял.

Гришин слушал нас двоих утром двадцать третьего, стоя, и слушал недолго. Потом задал