Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Две машины пришли дырявые и обе остались на площадке. Тень была одна, под крылом, и под крылом же стояли.

Третий раз подняли в одиннадцать, и пыль с семи так и не села.

Клюев ушёл с чужим ведомым, своего у него не было.

Над полем стояла муть — не облака, а дым и пыль. Наведение шло с земли и шло плохо: их слышали, нас через раз.

Вернулись шестеро из семи. Седьмой сел на соседней площадке и позвонил через два часа.

Лунин обходил стоянку. На каждом капоте держал ладонь. Дольше, чем нужно.

Он сказал: температура. Гришин ответил, что знает.

Молодых на четвёртый вылет не поставили — ставить было некого. Ерохин за весь день не присел ни разу, кроме тех минут у колеса.

К часу дня исправных осталось одиннадцать, а утром было восемнадцать.

Между часом и третьим стояла тишина, какой не было с рассвета. В ней слышно было, как за рощей идёт своё. То, ради чего мы поднимались весь день. Никто из нас этого не видел ни разу.

* * *

Четвёртый раз подняли в третьем часу, и вёл Ерохин шестёрку.

На девятой минуте Гришин назвал пару и не получил ответа.

Назвал ещё дважды. Ответа не было.

Ведомого он услышать и не мог: передатчика на той машине не стояло. Молчал ведущий.

Он посмотрел на меня. Я на него.

Права сказать в эфир у меня не было и в эту минуту.

Ерохин землю не запросил.

Он назвал сторону вслух — ту, с которой не пришло подтверждение, — и назвал так, чтобы услышали все.

Включая тех двоих, если они слышали.

Потом перестроил четвёрку и довёл задачу.

Прикрывали, пока не подошли к остатку. Потом ушли: остаток берегут на обратную дорогу и на то, что может ждать над своей полосой.

Пара нашлась на восемнадцатой минуте.

Ведущий доложил четырьмя фразами.

Передатчик сгорел на третьей минуте. Он этого не знал.

Гришин вызывал его трижды. Он трижды ответил.

В эфире было тесно, и он списал это на тесноту.

Он говорил в пустоту одиннадцать минут и всё это время думал, что его слышат.

Понял, когда ведомый пошёл за ним без команды.

— Он за мной пошёл. Я его не звал.

Гришин выслушал это на стоянке молча.

Из четвёртого вылета две машины в тот день больше не поднялись.

Клюев на той же стоянке сказал про машину одну вещь, и сказал так, будто хотел бы ошибиться.

— Она сделала всё, что я просил. Вверх пошла, как обещано.

— И?

— И он там уже был.

Больше про машину в тот день никто не заговаривал.

Гуськов сел последним и пошёл прямо ко мне, минуя машину и доклад, ещё в шлеме.

Он поднял обе руки и показал.

Правая пошла вниз и в сторону — так уходит человек, у которого кончился бой. Левая осталась на месте.

Потом правая вернулась. С той же стороны, с которой ушла.

— Два раза, — сказал он. — Оба раза одинаково.

Я спросил, из какой они группы.

— Не знаю. Разные.

Через час то же самое рассказал Клюев.

Он шёл в другой паре, Гуськова в тот вылет не слышал и на земле с ним не говорил.

Он показал ту же руку и то же возвращение с той же стороны.

Я стоял и смотрел на две одинаковые ладони.

Я нарисовал обе ладони на обороте листа. Нарисовал плохо, и пришлось подписывать словами, с какой стороны уходит и с какой возвращается.

* * *

Пятый вылет был последним за день, и ушли на него четверо.

Вернулись четверо, и это оказалась единственная запись за сутки, сделанная без единой оговорки. Кроме пяти подъёмов группой, пары уходили ещё дважды по вызову, и оба раза впустую. Считать начали в десятом часу, когда стало понятно, что больше сегодня не поднимут, и когда с поля перестал доходить гул, шедший туда весь день без единого перерыва.

В землянке горела коптилка из гильзы, и от неё пахло так, что к утру этот запах держался в бумаге, и потом ещё двое суток я находил его на своих же листах. Я считал три числа, и первые два были обыкновенные, а третьего от меня никто не требовал.

Первое — люди. Вернулись все, кроме двоих: Ковтуна видели горящим за своей территорией трое, и это записали ровно так, как видели, а про Лапина не было ничего, и в графе всю ночь стояло одно слово «не вернулся», и фамилию его я в этой графе написал правильно, через «а», с первого раза.

Второе — машины. Утром на площадке стояло восемнадцать исправных, к вечеру девять; из девяти выбывших две не вернулись вовсе, одна стояла на соседней площадке, а шесть стояли тут же и требовали от суток до недели, причём две из этих шести требовали Лунина лично, а Лунин к полуночи не спал уже двое суток.

Третье считать было тяжелее всего, и считать его пришлось по своим же записям, потому что готового такого числа не было ни у кого и никто его ни с кого не спрашивал. Нам на сутки назначили прикрывать своих семь часов, и число это стояло в задаче с вечера четвёртого. Я сложил только те минуты, когда наши машины действительно стояли между чужими бомбардировщиками и нашей пехотой, — без взлёта, без сбора, без дороги туда и обратно, без хождения над пустым полем, когда уже пора было уходить на остаток.

Складывал не по эфиру, которого я в тот день разбирал половину, а по времени взлёта и посадки из журнала и по тому, что докладывали сами, когда садились, и где не был уверен — не засчитывал вовсе.

Вышло два часа сорок минут.

Вещи Лапина собирать не стали: приказа не было, и первым быть никто не захотел. Вещи Ковтуна собрал Тюрин — они спали рядом, — собрал молча и так же молча сдал старшине, который потом переписал всё по описи; заняло это у Тюрина минут пять, из которых четыре он просто стоял, держа что-то маленькое в кулаке.

Гришин пришёл в землянку около полуночи, сел напротив, попросил лист и читал его долго, а поднял глаза только один раз — на третьем числе.

— Это откуда?

— Я сложил.

— По чьему указанию?

— Ни по чьему.

— По эфиру считали?