Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

— Пиши, — сказал я.

— Напишу — её снимут с полёта до акта. Акт будет через неделю.

— А если она откажет?

— А если она откажет, то напишу я, и тогда уже всё равно.

Мы посидели молча, и я не нашёл, что возразить, и не возразил, и это было первое за войну, когда я не возразил не по трусости, а потому, что был не прав.

Восьмого утро прошло ровно: два вылета, оба по коридорам, оба без потерь, и на разборе после второго говорили спокойно, как о работе.

Клюев даже пошутил, и шутка была плохая, но её приняли, потому что за три дня это была первая. Третий вылет сломал спокойствие, и сломал так, что порядок докладов я помню до сих пор.

Первым доложил Ерохин, и доложил коротко: два захода подряд были не по нему. Он шёл ведущим, он передавал, его слышали все — и его не тронули ни разу. Обе атаки пришлись по верхней паре, и обе — по той машине из верхней пары, которая в ту минуту смотрела вниз.

Вторым доложил Клюев, и сказал то же самое с другой стороны: его развернули не туда, куда шла группа, а туда, откуда за группой смотрели.

Третьим сказал Гуськов, и Гуськов сказал четыре слова.

— Они ищут не голос.

Я попросил повторить. Он повторил и добавил ещё три.

— Они ищут глаза.

Я спросил, уверен ли он.

Он подумал и ответил, что не уверен и что говорит только то, что видел дважды. Кто у них это придумал, я тогда не знал и знать не мог, и вписал в лист не догадку, а то, что видели трое.

Показал лист Гришину. Он читал его дольше, чем читал от меня что-либо за всё время, и спросил в итоге одно: сколько раз это было.

Я сказал: три, если считать по докладам всех троих.

И тут же поправился, потому что услышал себя со стороны: заходов было два, докладов три.

— Вот и считайте так, — сказал Гришин. — Два — не вывод. Два — повод смотреть дальше.

Он был прав, и я считал дальше, и за этим счётом провёл остаток июля.

За четыре дня на листе у меня стояло четыре строки, и все четыре легли в одну сторону.

Пятого их подняли раньше нас, и они стояли выше. Шестого взяли того, кто держал число точнее всех. Седьмого, когда мы стали смотреть, а не считать, им стало некуда бить.

Восьмого они перестали бить по тому, кто говорит, и начали бить по тому, кто смотрит.

Четвёртую строку я перечитал несколько раз и оставил как есть, без толкования: толковать её было рано, а не записать нельзя.

Я предложил вписать в лист, что предложение внёс Ерохин.

— Вписывайте, — сказал Гришин. — Мне это не поможет и ему не повредит.

Ночью я достал из стола апрельскую бумагу и перечитал её, уже зная, чего в ней нет.

По той программе машину проверяли там, где она лучше чужой: на своих высотах, в своём режиме, по своим отметкам. Всё правильно, и пункты эти писал я сам.

Вычеркнутый шестой был про то, когда проверку надо прекращать. Я писал его про завод.

К вечеру Лунин поднял ту, которую обещал к ночи шестого и не поднял. Исправных стало десять.

Ерохин пришёл под утро, посмотрел на четвёртую строку и спросил, что я с ней собираюсь делать.

Я сказал, что пока ничего.

— Правильно, — сказал он. — Делать буду я.

Утром девятого Ерохин поставил в верхнюю пару Гуськова.

Я спросил зачем: верхняя теперь опаснее нижней.

— Потому и Гуськова, — сказал он. — Он один смотрит и не оборачивается.

Глава 27

«Узел»

Девятого нам дали другие ориентиры.

Прежние держались с пятого: роща углом и мост. Новые лежали правее и дальше. И возвращаться от них полагалось с юга, а не с юго-запада, как ходили всю неделю.

Гришин на вопрос ответил одной фразой: где приказано, там и ходим. Второй раз не спросил никто.

Аттестат мой лежал в штабе дивизии, довольствие шло по нему же, и всё это работало ровно до той минуты, когда что-нибудь надо было решить.

За неделю таких минут случилось три.

Первый раз — когда понадобилась машина, чтобы съездить на соседнюю площадку за нашей севшей: машину дают по заявке, заявку подписывает начальник штаба, а прикомандированный заявок не подаёт. Съездил Лунин.

Второй — когда я попросил у писаря копию суточного донесения: копия положена тому, кто в списке, а меня в списке не было. Донесение мне читал вслух Гришин, из своих рук, и это заняло у него четыре минуты, которых у него не было.

Третий — на третьи сутки, когда я не смог получить обед, потому что талоны выписывали по эскадрильям.

Всё три раза дело решилось за минуту и решилось потому, что люди вокруг были нормальные.

И все три раза я записывал себе не то, как решилось, а то, сколько это заняло у тех, кто решал.

Числился я в полку прикомандированным. Должности, которая давалась бы приказом, на этой площадке у меня не имелось.

Исправных с утра было одиннадцать: десять с вечера и одна, поднятая Луниным за ночь. Про неё он сказал, что она полетит. А он за неё не отвечает.

К восьми на площадке стало жарко. К девяти пыль поднималась от шага.

Оружейники работали в одних штанах. Воду держали в тени, под крылом.

Задачу в то утро ставили дважды.

Первый раз в семь — по вчерашнему району, с прежними высотами.

Второй раз в девять — район переменили, высоты оставили.

Между семью и девятью на площадке успели заправиться по первому варианту, потом перезаправиться по второму, и на этом потеряли двадцать минут и одну машину, у которой при второй заправке нашли подтёк.

Никто не ругался. Ругаться было не на кого: и первая задача, и вторая пришли по правильной линии, обе с подписями, и обе были нужны кому-то наверху, кто в семь ещё не знал того, что узнал к девяти.

Я записал это как есть, без вывода.

Вывод напрашивался, и вывод был не мой: между семью и девятью кто-то работал, и работал хорошо, иначе задачу бы не переменили.

Ерохин увёл шестерых в