Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Шестого утром на площадке стояло девять исправных, и Ерохин увёл шестерых, как и сказал ночью. Трое оставшихся были не резерв: их держали на случай, и случая в тот день не вышло.

Ещё три машины стояли в работе. Одну Лунин поднял к обеду, вторую обещал к ночи и не поднял, третью списывать было рано, а чинить уже нечем.

Лунин в ту ночь не ложился третий раз подряд. Он сел на ящик и тут же встал: если сядешь и посидишь, встать будет труднее.

С почтой пришла бумага, которую я ждал с апреля и перестал ждать в июне.

Программа проверки машин с усиленным мотором была утверждена и шла. Не у нас. Где — не писали, и спрашивать было не у кого.

Писали, что предложения приняты в основном и что часть их вошла в программу.

Я нашёл свои шесть пунктов. Пять стояли почти дословно, и в двух я узнал собственные неловкие обороты, которые надо было бы поправить и на которые тогда не хватило вечера.

Шестой был вычеркнут. На его месте стояла другая строка, короче моей на четыре слова.

Шестым у меня было условие: если на первых десяти вылетах обнаружится то-то и то-то, проверку прекращают досрочно и машину возвращают заводу.

Теперь там стояло, что обнаруженные недостатки устраняются в ходе проверки. Устранять можно бесконечно и при этом честно отчитываться каждый месяц.

Я дочитал это стоя у крыла и обернулся оттого, что рядом кто-то скрёб карандашом.

Скрёб Никитин. Он сидел в кабине с откинутой дверцей и выводил на узкой полоске бумаги сегодняшние цифры.

Полоску он засовывал за скобу внизу доски, где не мешает. Вчерашнюю комкал и бросал под ноги, а после вылета подбирал: сорить на стоянке техник не давал.

Гуськов однажды спросил при мне, зачем ему эта бумажка, если он и так помнит.

Никитин ответил, что помнит, пока не начали стрелять.

Я постоял и ушёл, и всю дорогу до землянки думал о том, что за два года не написал ни одной строки без числа и верил в то же самое, во что верит он, только у меня это называется листом. Он был из апрельских, воевал третий месяц и накануне дважды переспрашивал у земли назначенную высоту, потому что своей памяти не доверял.

Гришин на разборе сказал ему, что эфир не для этого. Никитин ответил «есть» и на следующий день переспросил снова, только тише.

Задача на день приходила с высотами: держать от такой-то до такой-то. Высоты назначали не у нас, и обсуждению они не подлежали.

Разводить группу по ярусам нас учили с весны, и учили не мы: пришло это с юга, вместе с людьми, которые там воевали. Интервал между ярусами в наставлении был привязан к делу — сколько машина берёт за один боевой разворот, — и переведён в метры, чтобы каждый знал своё место числом.

Число полк держал честно. Верхняя пара шла с положенным превышением, нижняя — под нижним краем, и все считали, что делают положенное.

Никитина я к тому утру знал шесть дней и знал по одному признаку: он единственный из молодых записывал за собой сам, без напоминания, и записывал в тетрадку в клеёнчатой обложке, которую держал в планшете, а не в кармане.

Я спросил у него однажды, зачем.

— Чтоб не соврать, — сказал он. — Я через час уже не помню, как было. Помню, как рассказал.

Ответ этот был лучше всего, что я услышал на той площадке за неделю. Я записал его себе, а фамилию поставил в скобках, потому что фамилий в моих листах не полагалось.

Никитин держал своё число точнее всех, и его за это ставили в верхнюю пару. Задача в то утро была прежняя: прикрывать своих над участком, который называли по ориентирам, и держать назначенное время. Что делалось на этом участке, мы знали по обрывкам: где сейчас передний край, возчики, ездившие к нам за бочками, знали точнее нашего.

Ушли в начале седьмого утра. Я стоял у наземной, как стоял накануне.

Ушли шестеро. Пришли впятером.

Сбили его на четырнадцатой минуте, сверху, с одного захода, парой, которая до того в бою не участвовала. Бой шёл в наушниках четыре минуты, и разобрать в нём было нечего: слишком много голосов сразу, а потом на две или три секунды ни одного.

Гуськов на земле сказал, что они висели выше и ждали, и что ждали не его лично: он был третьим, кого можно было взять с той стороны, и взяли его потому, что он один шёл ровно.

Никитин выпрыгнул над своими. О том, что он жив, сообщили к ночи по телефону, и сообщила не наша часть, а те, кто его подобрал: сломанная нога и обожжённая кисть.

Гришин, положив трубку, сказал вслух только фамилию, и по тому, как он её сказал, все поняли, что человек жив, раньше, чем он успел это добавить. Про то, как Никитин покинул машину и где его подобрали, потом спрашивали дважды, и второй раз спрашивал не Гришин.

Через двое суток за ним пришла полуторка.

Носилки поставили на землю у заднего борта, потому что борт был высокий и его отвязывали.

Никитин лежал головой к полосе, нога была в шине из двух дощечек, обмотанных бинтом поверх разрезанной до колена штанины.

Он был в сознании и злой. Рядом стояли Тюрин и старшина, а с моторной стоянки шёл прогрев, и говорить приходилось в паузах.

Он посмотрел на меня и дождался паузы.

Он спросил у меня одну вещь: не переменили ли высоты.

Я сказал, что не переменили.

Он закрыл глаза.

Носилки подняли, одна дощечка стукнула о борт, и старшина сказал шофёру ехать шагом до дороги. Полуторка шла шагом метров двести, потом прибавила, и Тюрин смотрел ей вслед дольше, чем смотрят вслед живому.

В полк он не вернулся.

Полоска бумаги осталась на доске, а доски уже не было.

* * *

Полоску бумаги с доски снял Тюрин, и снял на другой день.

Держал он её в руке, не зная, куда деть, и сунул в конце концов в планшет.

На доске после неё осталось светлое место.

Доску эту через сутки увезли вместе с наземной станцией, когда меняли место, и светлое место уехало с ней.

Разбор был на стоянке, и начал его не Гришин.

Было жарко. От нагретого металла шло вверх, и за крылом воздух дрожал, и