Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

свой камень к одной риске, его ведомый провёл в пыли другую. Гришин оставил камень между рисками. Гуськов своей гайки не тронул, только повернул гранью к солнцу.

— Зачем? — спросил Гришин.

— Не видно.

— Чего не видно?

— Покачивания.

Гришин ждал. Гуськов молчал.

— Так его и не должно быть видно, — сказал Клюев. — Он в солнце сидел. В солнце ничего не видно, и смотреть туда нечего.

— Нечего, — согласился Гуськов.

— Тогда зачем подтверждать оттуда? — спросил Гришин.

Клюев ответил, что наблюдатель назначен до взлёта и другую сторону в воздухе ему уже не дадут. Сказал уверенно, но смотрел на камень между двумя рисками.

Ерохин присел у черты. Он не стал спрашивать Гуськова почему. Спросил куда.

— Что «куда»?

— Куда ты ушёл на полсотни. Вверх или вбок.

— Вверх.

Ерохин передвинул гайку не в сторону, а от земли, поднял на толщину пальца и поставил обратно.

— Значит, годится. Вбок не годится: вбок он от нас уходит. Вверх — остаётся.

— Возвращался куда? — спросил Гришин.

— На место.

— Сразу?

Гуськов посмотрел на Клюева.

— После доворота.

Клюев сказал, что пока Гуськов возвращался, край группы растянулся. Ерохин возразил: растянулся на один корпус и собрался сам. Гришин оборвал обоих и велел каждому показать руками, что он называет корпусом. Расстояния вышли разные.

— В лист это не пойдёт, — сказал он. — Пока нечем мерить.

Ерохин встал и отряхнул колено.

— А направление пойдёт. Если он ушёл вверх, я вижу, что он остался со мной. Если вбок — вижу только то, что он ушёл.

— Пиши, — сказал Гришин мне. — Его словами. Про корпус не писать.

Я раскрыл лист на колене.

— Куда ты ушёл?

— Вверх.

— От солнца или к солнцу?

— От.

Ерохин постоял над гайкой.

— Солнце только встало, оно низко. Он в нём и сидел. Покачал бы — я бы не разобрал: он в свету. А как поднялся, стал выше солнца, и я его увидел на небе.

— Кто-нибудь ещё это понимал? — спросил Гришин.

Молчали все восемь. Гришин спросил Гуськова, откуда тот это взял.

— Я в мае на разборе стоял, — сказал Гуськов. — Меня тогда не увидели.

Клюев сказал, что он на том разборе тоже стоял. Его камень так и лежал между двумя рисками.

Правило переписали в тот же день, и переписал его Ерохин. Наблюдатель подтверждает тем, что видно с места ведущего. Ведущий обязан получить два подтверждения.

Гришин вычеркнул из черновика слова про сохранение места: восемь человек только что показали руками восемь разных расстояний. Вместо них добавил третью строку: если второе подтверждение не пришло, ведущий называет вслух сторону, с которой не пришло.

— Чтобы человек услышал, что его не видят. И сам вылез. Назвать один раз, переклички в эфире не устраивать.

Я спросил, теперь ли можно писать форму.

Гришин сгреб камни носком сапога. Гайка осталась лежать отдельно.

— Одна ложная тревога — не проверка.

* * *

Первого июля привезли горючее и возили три дня, и возили не своим транспортом: своего у батальона было мало, бочки шли на попутных, на чём попало, и последние пришли в ночь на четвёртое.

Разгружали всем полком, включая лётчиков. Бочку в четыре руки не поднять; берут в шесть, и шестым обычно оказывался Тюрин, потому что он приходил первым и уходил последним.

Второго и третьего со своей полосы не поднимались вовсе: не давали. Над ложной летали по-прежнему, там как раз и надо было, чтобы кто-то ходил и поднимал пыль, — а у себя стояло всё.

Люди сидели в роще и в землянках, и в роще было слышно, как на востоке идут эшелоны — по ночам чаще, чем днём, и всегда в одну сторону.

Клюев за эти двое суток трижды разобрал и собрал свой пистолет, а на третий раз собрал неправильно. Молодые играли в домино и переставали, когда мимо проходил кто-нибудь из старых, и старые проходили нарочно часто, будто у них у всех разом нашлось дело в той стороне.

Четвёртого днём Гришин собрал всех и сказал коротко: ждать осталось недолго, а сколько — он не знает. Потом добавил третью, и добавил для восьмерых, отозвав их в сторону: порядок с двумя наблюдателями действует, отменить его может он с земли или ведущий в воздухе, и если сегодня он про это забудет — считать, что не забыл. Спросили его о трёх вещах, и на две он ответил, а на третью — правда ли, что у немцев новые танки, — сказал только, что не знает и что нас это не касается.

Что было в тот день с той стороны, я узнаю осенью сорок пятого, из перевода: блокнот Ланге лежал в пачке трофейных бумаг, и переводили его не для меня.

За четвёртое июля там две строки. В первой сказано, что их перевели на другой аэродром, ближе, и название он написал с ошибкой.

Вторая строка не новая. Он приписал одно слово к своей записи за сентябрь сорок второго — к той, где стояло, что русская пара переменила сторону без команды и он не понял, по какому сигналу.

Слово было: «опять».

Вечером я пошёл в штабную землянку и записал в лист последнее, что успел: двадцать один самолёт, из них восемнадцать исправных; два листа на две матчасти; порядок с двумя наблюдателями введён в одной группе с двадцать третьего июня; восемь человек в этой группе, четверо из восьми не воевали до апреля.

Под этим я написал: срок — шестое. И тут же поставил рядом число исправных ещё раз, потому что оно было важнее.

В половине одиннадцатого вечера на западе начала бить наша артиллерия, и била она недолго — я насчитал пять минут, — а потом стало тихо так, как не было тихо весь этот месяц.

Никто не спал. В роще не разговаривали, и это было слышно: обычно там всю ночь кто-нибудь бубнит.

От земли шло тепло, накопленное за день, а с лощины полосами тянуло сыростью и комарами, и комаров никто не отгонял, потому что отгонять их было такое же дело, как считать минуты, а минуты в эту ночь никому не были нужны.

Часа в три она ударила снова, и на этот раз я не считал.

Посыльный пришёл почти сразу за ней, и это был обычный