Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Сколько времени это отнимает в эфире. Кто назначает наблюдателей. Что делать, если один из двух сбит.

На первый Ерохин ответил: две секунды против одной. Гришин сказал, что в бою две секунды — это вдвое.

На второй ответил я: назначает ведущий перед вылетом. Гришин спросил, по какому признаку. Я сказал — по опыту, и он ответил, что по опыту у него в группе выбирать не из кого.

На третий не ответил никто.

— Значит, так, — сказал Гришин. — Пробуете одной группой. Моей. Восемь машин, не больше.

— А остальные?

— А остальные летают, как летали. Если это хорошо, я узнаю за неделю. Если плохо, я потеряю восьмерых, а не весь полк.

И назвал заранее, кто может отменить это в воздухе: он сам с земли и ведущий группы. Больше никто.

Про эфир сказал отдельно: подтверждать не голосом. Две секунды он мне уже посчитал.

— Тем, что видно с места ведущего. Чем именно — придумаете сами.

Ерохин попробовал возразить и сказал, что тогда группа ходит так только при Гришине на связи.

— Так и есть, — ответил Гришин. — Пока я слышу.

Я спросил, почему отменять не может ведомый, — по моему же третьему пункту.

— По вашему третьему пункту ведомый отменяет заход, — сказал Гришин. — А тут отменяют порядок. Это разные вещи, и путать их я не дам.

Тогда я сказал то, ради чего пришёл: если это работает, я хочу отправить это наверх формой и отправить до срока.

— Что вы в форме напишете?

— Что порядок введён, применён и подтверждён.

— Применён где?

Я молчал.

— Вот когда будет где, тогда и напишете, — сказал он. — А до тех пор у вас в форме встанет слово «предложено». Такие формы я подписываю не глядя, и наверху их читают так же.

Он был прав. Я это записал — пришлось идти в штабную землянку, потому что лист лежал там.

Срок у меня был шестое июля: к шестому черновик, увезённый мной из Горького, должен был вернуться туда с отметкой о проверке, а отметку ставили по заполненной форме, а форму заполняли по бою.

Боя у полка за июнь не случилось ни одного. Вылеты были: поднимались на разведчиков, которые ходили высоко и уходили тоже высоко, — и садились ни с чем. Такой вылет в форму не ложится.

* * *

Двадцать девятого нас подняли по тревоге.

Спали в одежде третью ночь. Ракета пошла с командного, и её видели не все — двоих будили руками.

Пост сообщил о группе, идущей с запада. Гришин поднял восьмёрку — ту самую.

Я остался на земле.

Тревога вышла ложная: шли свои, с соседнего аэродрома, и никто их не предупредил. Такое было третий раз за июнь.

Но восьмёрка успела подняться, и наблюдателей в ней назначили ещё на земле. Клюев смотрел слева, Гуськов справа. Ерохин назвал их перед запуском, показал каждого пальцем и велел повторить сторону. Клюев повторил сразу. Гуськов сначала посмотрел, где стоит его машина, и только потом сказал: справа.

Гришин поставил меня у торца полосы. Оттуда группа после взлёта была видна снизу и немного сзади, то есть почти так, как не видел её ведущий. Сам он встал ближе к наземной: ему был слышен эфир, мне — нет.

— Клюев двинется — скажете.

Он подтянул ремешок часов, хотя ремешок и так сидел туго. Смотреть ему предстояло сразу в два места: на секундную стрелку и на группу.

Восьмёрка уходила от полосы четырьмя парами. Первую минуту машины только собирались: крайняя справа отстала на корпус, вторая пара забрала выше, потом всё это стянулось. С земли строй казался чище, чем был. Неровность пропадала в расстоянии, как пропадали номера на бортах.

Ерохин провёл их вдоль полосы и начал левый разворот. Клюев оказался на светлой стороне неба, Гуськов — ближе к солнцу. На первом круге я ещё различал все восемь машин. На втором правая крайняя входила в блеск и на несколько секунд становилась одним тёмным пятном с ведомым.

Я показал туда Гришину.

— Вижу.

С земли видел и я. Гришин перевёл взгляд на первую пару.

— А Ерохин — видит?

Ответить было нечего. Видел ли ведущий то же, что двое людей у полосы, мог показать только его следующий ход.

На четвёртой минуте в эфире прозвучало новое слово Ерохина. Гришин перевёл взгляд на секундную стрелку.

Первым подтвердил Клюев — со своей стороны, покачиванием. На втором движении я едва не решил, что первое мне почудилось.

— Есть, — сказал я.

— Три, — ответил Гришин, не поднимая глаз от часов.

Гуськов не покачал. Его машина вышла из пятна вверх, набрала полсотни метров, продержалась там до нового доворота и вернулась на место. Подъём увидели сразу: тёмный силуэт отлип от света и лёг на чистое небо. На этот раз не пришлось угадывать, было движение или нет.

Гришин опустил руку. — Вот теперь два.

К тому времени с соседнего аэродрома уже подтвердили своих. Посадить восьмёрку можно было сразу, но Гришин велел Ерохину провести её ещё раз тем же разворотом. Второго сигнала не дал. Он только переставил меня на противоположную обочину у того же торца и спросил, вижу ли я Клюева.

Я видел четыре машины. Потом пять. Клюева среди них мог назначить любого и сказал, что не вижу.

Гришин спросил про Гуськова.

Гуськов снова попал в свет и исчез до кабины. Остался блеск на плоскости, потом пропал и он.

— Сейчас нет.

Гришин показал на светлую полосу неба.

— Запоминайте место. На земле разберём.

Восьмёрка села одна за другой. Пока машины заруливали и моторы останавливались, Гришин ругался по телефону минут пятнадцать, и мы слышали половину. Лётчики вылезали из кабин мокрые, хотя солнце ещё стояло низко; парашюты Гришин снимать не разрешил. Восемь человек собрались возле крайнего капонира с лямками на плечах и ждали, зачем их держат.

Гришин провёл носком сапога черту в пыли — курс вдоль полосы — и расставил по ней семь камней и гайку. Гайка дважды откатилась в ямку, и он подровнял землю каблуком.

— Где был ведущий, все знают. Теперь каждый покажет, где был он, когда пришёл сигнал. Не где должен был быть. Где был.

Ерохин поставил палец на первый камень. Остальные показали свои места по очереди. Клюев сдвинул