Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Позывной у них был новый, я его слышал впервые. Узнал я не позывной.

Так, как они работают в эфире, не работает больше никто, и я это слышу до сих пор, когда просыпаюсь не сразу. Они работали над своим участком, пара и пара, и говорили коротко — так говорят люди, у которых порядок в эфире держится на привычке.

Один голос я узнал сразу.

Пашкин голос.

И на третьей минуте этот самый голос сказал в эфир короткое слово, которого я не знал.

Не команду, не позывной, не число. Два слога.

После него вторая пара сместилась вправо и назад — не туда, куда она смещалась при мне, а туда, откуда через полминуты пошёл разворот. Правая рука у меня в эту секунду держала не то: за три месяца за столом я привык класть её иначе, и на секторе она лежала как на карандаше. Шесть страниц лежат у Сотникова четвёртые сутки, и в полку их не увидят до конца июня.

А внизу это работает третий месяц — по чужому слову из двух слогов, придуманному людьми, которые моей бумаги в глаза не видели.

Слово это они говорят не думая. Когда я сяду, мне придётся его спросить, и спрашивать я буду у Пашки.

Я довернул на посадочный.

Глава 23

«Старое звено»

Сел я нормально, третьим из четырёх, и минут двадцать после посадки у меня ушло на то, чтобы сдать машины: перегонщиков забирал их же начальник, бумаги подписывал инженер полка, и никому из них не было до меня никакого дела. Спросить про слово было не у кого: те, кого я слушал в эфире, сели на другом краю и ушли на разбор, а мне полагалось сначала явиться.

Гришин встретил меня у капонира, посмотрел на погоны и сказал:

— Ну здравствуй, проверяющий.

Мы не виделись десять месяцев. Он поседел висками и стал говорить медленнее, а в остальном был тот же.

Из лётчиков, с кем я улетал в июле, в полку осталось четверо.

В списке погибших были две фамилии, за которыми я не помнил лиц: эти двое пришли уже без меня и без меня же погибли.

Список мне дал посмотреть Гришин, у писаря, и считать я не стал.

Я сказал, что проверяющий я только по бумаге и что бумаги при мне никакой нет.

— Есть, — сказал он. — Сотников прислал. Шесть страниц.

Проект пришёл сюда раньше меня, с оказией из армии, и лежал у него в столе с тринадцатого. Первое, что он сделал, — развёл, кто за что отвечает, и развёл не грубо.

Полётами командует он. Учебные бои назначает он. Кого ставить в пару — тоже он.

Мне остаётся смотреть, спрашивать и писать, и если я скажу в воздух хоть слово, он доложит — и меня уберут.

— Не оттого, что ты плохой, — сказал он. — Оттого, что у меня двадцать два человека, из них девять после училища, и им нужен один голос.

Я согласился и не почувствовал ничего, кроме облегчения.

Полк стоял на тыловой площадке, в трёх переходах от фронта, с двадцать восьмого апреля. Летали каждый день, кроме двух дождливых, и летали не по-фронтовому: по кругу, в зону, парой, четвёркой, с посадками через сорок минут и с разбором после каждого вылета. Девять человек после училища имели по двадцать с небольшим часов на этой машине, и Гришин про них говорил как про инструмент, который выдали, а заточить забыли.

Машины пришли не все и не сразу: к моему приезду было девять новых и одиннадцать ЛаГГов, и ЛаГГи не списывали — летать на чём-то надо было и тем, кому новых не досталось.

Четыре из девяти привели мы. Остальные пять пришли двумя партиями в начале месяца.

Гришин водил меня по стоянке и показывал людей.

Девять после училища. Двое из госпиталя. Семеро пришли зимой, поодиночке. И четверо тех, с кем я летал в сорок втором.

Показывал он их не по списку и не по эскадрильям, а по тому, что с каждым нужно делать.

— Этот считает хорошо, летает средне. Этому не давай второго вылета подряд, он на втором глохнет. Эти двое из одного училища и держатся вместе, разводить пока не буду. А вот этот, — Гришин остановился у четвёртого капонира, — лучше всех по кругу и хуже всех в зоне, и почему — понять не могу.

— Спрашивали?

— Спрашивал. Говорит, в зоне не видит землю и от этого спешит.

— Это ответ.

— Это не ответ. Это то, что он про себя думает. Мне надо, что он делает.

Записал я и его слова, и свой вопрос, и своё возражение — возражение потому, что оно вышло глупым: я по привычке принял объяснение человека за факт, а Гришин за десять месяцев без меня выучил то, чему я его не учил.

Из девяти к концу первой недели я знал по фамилиям шестерых, к концу второй — всех. Не оттого, что старался: записывать за девятью людьми, не различая их, физически невозможно. На третий день записи перестают сходиться, и приходится различать.

Двое из девяти за месяц не сделали ни одной ошибки, которую я мог бы записать. Это я тоже записал, отдельной строкой, и приписал, что не знаю, значит ли оно, что они хороши, или что смотрю я плохо.

К концу мая выяснилось, что второе.

Клюев. Гуськов. Ерохин. Тюрин.

Тюрин наконец получил машину — новую, четвёртую в ряду, — и, увидев меня, первым делом об этом сказал, и это было первое, что он мне сказал за десять месяцев. Шесть страниц Гришин собрал читать на второй день, вечером, в столовой: другого помещения на всех не было. Столовая была бревенчатая, с двумя окнами, и в ней пахло тем, чем пахнет в столовой, а на стене висела ведомость по столам, которую в тот вечер завесили простынёй.

Читал не он и не я. Читал Клюев — вслух, по бумажке, ровно и без выражения, как читают приказ.

Я сидел с краю и слушал свой текст чужим голосом.

Он оказался короче, чем я думал. Одиннадцать минут — а мне они показались четырьмя.

На третьем пункте один из тех, кто после училища, поднял руку и спросил, что делать, если ведущий не отвечает.

Клюев не стал искать