Вторая жена поневоле - Лия Султан

Встречаемся взглядами с Нуржаном. В его поддержке нет желания мне угодить. Он говорит то, что думает, даже понимая, что навлечёт на себя материнский гнев. Значит, не зря я столько лет учил его не прятаться за чужими спинами.

— И я рада, — добавляет Диляра. — Женге добрая. И если ага её любит, а она любит его, то я буду рада за них.

— Замолчи, — бросает ей мать. — Ты ещё слишком молода, чтобы рассуждать о таких вещах.

— Я не настолько слепа, чтобы не понимать, когда человек счастлив, — возражает Диляра.

— Вы оба ничего не понимаете! — мать оглядывает Нуржана и Диляру так, словно они её предали. — Вы поддерживаете его, потому что боитесь возразить. А он ужасно поступает с Зариной. Эта женщина четыре года была ему женой, уважала нашу семью. А теперь он решил вышвырнуть её ради этой!

— Я никого не вышвыриваю, — жёстко поправляю я. — Мы с Зариной оба приняли решение развестись.

— Она бы никогда не захотела развода, если бы не появилась эта Асель!

— Ты не знаешь ничего о том, что между нами происходит.

— Зато я знаю Зарину. Она была тебе хорошей женой. Образованная, воспитанная, из достойной семьи. С ней не стыдно в обществе показаться. А эта капкарашка ("чернушка", от слова кап-кара - очень черный) — что она из себя представляет? Что? Ни образования, ни семьи нормальной!

Последние слова ещё не успевают отзвучать, а я уже подаюсь вперёд. Ладони ложатся на подлокотники кресла, пальцы сжимаются. Внутри поднимается холодная ярость.

— Ещё одно оскорбление в адрес Асель — я встану и уйду.

Мать растерянно моргает.

— Ты мне угрожаешь?

— Я обозначаю границу. Чем тебе не угодила Асель? Тем, что с аула? Или она недостойна тебя, потому что с девятнадцати лет не по своей воле жила с твоим сыном? Потому что вместо института рожала и растила его детей? Ты обвиняешь её в том, что она не получила образования, хотя прекрасно знаешь, почему у неё не было такой возможности.

— Но Зарина…

— Зарина хотела отжать при разводе половину моей доли в бетонном заводе.

В комнате повисает тишина.

Мать хлопает глазами и несколько секунд просто смотрит на меня. Даже рука, которой она до этого нервно перебирала край платка, замирает.

— Что?

— Вот так, — отвечаю я. — Мы давно планировали этот развод. Задолго до того, как я узнал, что дети остались без дома. Но не могли оформить его сразу, потому что к нам заходили инвесторы. Любые разбирательства, раздел имущества и суды поставили бы сделку под угрозу. А Зарина решила, что имеет право потребовать половину моей доли.

— Может быть, она сказала это в сердцах…

— Нет. Через адвоката. С расчётами, документами и перечнем имущества.

Мать молчит. По её лицу видно, как она пытается соединить привычный образ идеальной невестки с тем, что слышит сейчас.

— И, как ты понимаешь, свою долю я делить не хотел, — продолжаю я. — Потому что Зарина не имеет к заводу никакого отношения, чтобы требовать его половину.

— Но она твоя жена, — упрямо повторяет мать, хотя в её голосе уже нет прежней уверенности.

— Формально пока да. Поэтому развод и затянулся. Мы договариваемся об условиях, чтобы разойтись без войны и не ударить по бизнесу.

Мать отводит взгляд. Я даю ей несколько секунд, но не для того, чтобы она придумала новый довод. Мне нужно договорить всё сейчас, чтобы к этой теме больше не возвращаться.

— И самое главное, — произношу я. — Никто больше не посмеет сказать дурного слова в адрес Асель или детей. Ты — в первую очередь.

— Алихан…

— Я не закончил. Асель сюда больше не придёт. Я не позволю вызывать её в этот дом, устраивать допросы, давить на неё или внушать ей, что она в чём-то виновата. Я сам буду приезжать к тебе. Захочешь увидеть внуков — привезу. Но оскорблять мою женщину, унижать её и вмешиваться в нашу жизнь я не позволю.

— Я твоя мать, — говорит она тихо, но с нажимом, словно этого достаточно, чтобы перечеркнуть всё сказанное.

— А я хороший сын, я думаю.

Она смотрит на меня, и на мгновение в её глазах появляется боль. Настоящая, жгучая. Я вижу её и всё равно не отступаю. Ведь можно любить мать, заботиться о ней, обеспечивать её, выслушивать жалобы, приезжать по первому звонку, но при этом не отдавать ей право распоряжаться собственной жизнью.

Мать резко встаёт с дивана.

— Значит, моё мнение ничего для тебя не значит?

Я тоже поднимаюсь, но медленно.

— Значит, решение уже принято.

— А если я не благословлю этот брак?

— Я всё равно женюсь на Асель.

Нуржан остаётся сидеть, но весь напрягается. Диляра поджимает губы и сцепляет пальцы на коленях. Ей страшно от этого столкновения.

— Я поддерживаю ага, — произносит она тихо.

— Я тоже поддерживаю, — добавляет Нуржан. — Если ага решил взять ответственность за неё и детей, значит, так правильно.

Мать медленно переводит взгляд с одного на другого. Теперь она понимает, что осталась в меньшинстве, и это потрясает её сильнее всего. Она всегда была центром нашей семьи, человеком, чьё решение не обсуждали. Но времена меняются. Мы выросли. И любовь к матери больше не означает слепого подчинения.

Мама тяжело вздыхает и идёт к двери, бросив по дороге:

— Делайте что хотите. Всё равно вы уже всё решили без меня. Но если со мной что-то случится, это будет на вашей совести.

Глава 41.

Глава 41.

*Асель*

Октябрь в этом году выдался удивительно тёплым. Солнце стоит высоко, льётся на террасу, и даже ветер, время от времени пробегающий по саду, не приносит с собой привычного осеннего холода.

Я выхожу из дома, осторожно неся в одной руке высокий стеклянный фужер с компотом из сухофруктов, а в другой — большую тарелку с только что испечённым печеньем. Оно ещё горячее, с хрустящими краями и кусочками шоколада.

Ставлю всё на стол и прохожу к перилам. Отсюда хорошо видно почти весь двор, залитый солнцем, и троих мужчин, занятых важным делом. У Алихана в руках большие садовые грабли, у мальчишек — попроще и поменьше, специально купленные для них. Арман и Омар старательно сгребают сухие листья