Вторая жена поневоле - Лия Султан

Алихан опускает взгляд и на несколько мгновений прикрывает глаза. Его пальцы снова находят мою ладонь через весь стол и крепче сжимают её. Я понимаю, чего ему стоит сохранить спокойствие. Вижу, как тяжело поднимается его грудь на вдохе, как напрягается челюсть.

Он снова смотрит на мальчиков.

— Вашим отцом был Мухтар, — говорит он. — И я никогда не попрошу вас забыть его. Он навсегда останется частью вашей жизни. Но если вы сами хотите называть меня папой, то я буду очень рад.

Омар всматривается в его лицо.

— Ты точно не против?

— Не против.

— А тебе нравится?

У Алихана дрогнули уголки губ.

— Мне не просто нравится. Для меня это очень важно.

— Почему?

Он ненадолго задумывается.

— Потому что у меня давно была мечта — стать папой. И если вы считаете меня им, то тогда я, наверное, самый счастливый человек на Земле.

— Значит, можно?

Алихан кивает.

— Можно, балам.

Последнее слово заставляет меня повернуть голову к окну. Перед глазами всё расплывается. Я прикусываю губу, но слёзы всё равно собираются в уголках.

— Папа? — осторожно произносит Омар.

— Да?

— Я просто проверял.

— И как?

— Нормально, — пожимает плечами он.

Арман улыбается, но в следующую секунду тоже тихо произносит:

— Папа.

Алихан сразу поворачивается к нему.

— Да, балам?

Он протягивает руки, и мальчики, будто только этого и ждали, одновременно встают со своих мест. Омар первым прижимается к нему, Арман подходит с другой стороны. Алихан обнимает обоих, прижимает к себе крепко, закрывает глаза и утыкается лицом в волосы Армана.

Я смотрю на троих самых дорогих мне людей и чувствую, как внутри разливается светлое счастье. Вот она — моя семья. Не та, которую мне когда-то выбрали другие, а та, к которой мы пришли сами, пройдя через непонимание, страх, вину и потери.

Слёзы всё-таки скатываются по моим щекам. Омар замечает это первым.

— Мам, ты плачешь?

— Всё нормально, это я от счастья.

— Разве от счастья плачут?

— Иногда.

Он немного думает, затем переводит взгляд на Алихана.

— Пап, а ты теперь будешь здесь ночевать всегда?

— Буду.

Мальчики тут же начинают говорить одновременно, расспрашивая, будет ли он теперь каждый день завтракать вместе с ними и читать им перед сном. Их голоса снова наполняют кухню, но теперь этот привычный шум звучит иначе — теплее и роднее. Алихан возвращается на своё место, находит под столом мою руку и крепко переплетает наши пальцы.

Я смотрю на него сквозь слёзы и понимаю: именно сейчас начинается наша новая жизнь.

Глава 40.

Глава 40.

*Алихан*

К дому матери я приезжаю ближе к вечеру. Небо над Алматы уже затянуто плотными серыми облаками, с гор тянет прохладой, а ветер гоняет по двору опавшие листья. Я едва успеваю заглушить двигатель, как входная дверь распахивается и на крыльцо выбегает Диляра. На ней тонкая домашняя кофта, лёгкие брюки, волосы распущены, а на ногах — шлепки и носки.

— Ты почему раздетая? — спрашиваю я вместо приветствия, выбираясь из машины. — На улице холодно. Простудишься.

— И я тоже рада тебя видеть, ага, — смеётся она и, сбежав с крыльца, обнимает меня.

Притянув её к себе и чмокнув в лоб, тут же хмурюсь, почувствовав сквозь тонкую ткань кофты холод её спины.

— Диляра, я серьёзно. Хотя бы куртку накинула.

— Я всего на минуту выбежала.

— Чтобы заболеть, и минуты хватает.

— Ладно-ладно, — вздыхает она, но обнимает крепче, утыкаясь лицом мне в грудь.

Для меня она навсегда останется девочкой, даже если уже давно выросла, получила образование и научилась спорить так, что иногда заставляет замолчать даже мать. Нежная, красивая, избалованная всеобщей любовью, но не капризная эгоистка. В ней есть стержень, который сразу не заметишь. Он прячется за мягкой улыбкой, лёгкостью, привычкой отшучиваться, но я знаю: если жизнь прижмёт, Диляра не согнётся.

— Как дела? — спрашиваю.

Диляра выразительно закатывает глаза и понижает голос, хотя до дома отсюда несколько метров:

— У меня нормально. А мама сегодня не с той ноги встала.

— Она когда-нибудь встаёт с той?

Диляра прыскает со смеху, но тут же прикрывает рот ладонью и оглядывается на окна.

— Тихо. Услышит.

— Пусть слышит.

— Вот сам ей это и скажешь. Я жить хочу.

Дверь снова открывается, и на крыльце появляется Нуржан. Он уже не выбегает, как Диляра, а спускается спокойно, застёгивая на ходу куртку. Высокий, крепкий, собранный. В его движениях нет суеты, а во взгляде — беспечности, которая когда-то раздражала меня в Мухтаре.

— Ассаламу алейкум, ага.

— Уалейкум ассалам.

Нуржан подходит, и мы крепко обнимаемся. Я хлопаю его по плечу по-отечески, как привык с тех пор, как он едва доставал мне до груди и смотрел снизу вверх, пытаясь понять, похвалю я его или снова найду, к чему придраться.

Я всегда строг с ним. Иногда даже слишком. Когда перевёз их в Алматы, первым делом отдал Нуржана в хорошую школу и записал на плавание и английский. Никакой праздности, никаких бесконечных гулянок, друзей до утра и разговоров о том, что молодость одна и нужно успеть пожить. Я не позволяю ему бросить начатое, не даю отступить, не спускаю опозданий. Пока другие считают, что младшего нужно пожалеть и дать ему время, я давлю сильнее.

Потому что перед глазами у меня постоянно стоит Мухтар.

Его я тоже когда-то хотел вытащить. Хотел помочь, направить, заставить взяться за голову, но потом он меня предал, и больше я не собирался с ним возиться. Но когда ему понадобилась моя помощь, меня рядом не оказалось. Я до сих пор могу сколько угодно убеждать себя, что Мухтар сам выбрал свою дорогу, что он был взрослым мужчиной и отвечал за собственные поступки. Только вина от этих разумных доводов меньше не становится.

Наверное, поэтому за Нуржана я взялся слишком жёстко. Иногда ломаю его планы, не спрашивая, чего он хочет. Иногда требую больше, чем имею право. Он злится, спорит, пару раз даже хлопал дверью, но всё равно возвращался и делал то, что должен. Он работает, развивается и держит слово. Не ищет лёгких денег и не бежит от ответственности. Из него вырос мужчина, на которого можно положиться: трудолюбивый, надёжный, лояльный.

Я смотрю на него и чувствую одновременно гордость и тревогу. Страх