Вторая жена поневоле - Лия Султан

— Ты не опоздал, — наконец выговариваю я, с трудом проталкивая слова сквозь сдавленное горло.

Алихан поднимает голову. Его глаза блестят, но он даже не пытается отвернуться. Смотрит прямо на меня без привычной суровости.

— Ты пришёл тогда, когда я потеряла веру, — продолжаю шёпотом. — Дал дом моим детям. Поставил Армана на ноги. Стал примером для него и Омара. Мы не идеальные. Ни ты, ни я. Нас можно за многое осудить, но никто не пережил того, что мы.

Провожу пальцами по его щеке и чувствую под ними тёплую влагу. Алихан всё-таки плачет. Молча, не разрешая себе сломаться до конца.

На следующее утро просыпаюсь рано, когда дом ещё погружён в сон. Несколько секунд лежу неподвижно, не открывая глаз, и чувствую тяжёлую руку Алихана. Его дыхание касается моего затылка, ровное и тёплое. Вчерашняя боль никуда не исчезла, но я уже учусь жить с ней.

Осторожно убираю его руку, выбираюсь из постели и накидываю халат. Все еще чувствую слабость, но приказываю себе не раскисать. Меня спасут движение и дела, я должна идти дальше. Привожу себя в порядок, переодеваюсь и выхожу в коридор. Алихан продолжает спать.

Медленно открываю дверь детской и останавливаюсь на пороге.

Окна плотно зашторены, но за ними уже рассвело. Бледный утренний свет проступает сквозь ткань, мягко очерчивая две кровати, разбросанные игрушки и детские вещи, сложенные на стуле. Сыновья спят, и в эти блаженные минуты тишины слышно только их сладкое сопение.

Сначала подхожу к Омару. Он снова сбросил одеяло и лежит поперёк кровати. Даже во сне хмурится. Я улыбаюсь и бережно укрываю его одеялом, хотя знаю, что он через несколько минут обязательно снова его скинет. Провожу ладонью по его мягким волосам и целую в щеку.

— Мой мальчик, — шепчу я.

Потом сажусь на край кровати Армана. Он спит на боку, положив ладошку под щёку. Одеяло сбилось к поясу, и я осторожно расправляю его. Тоже глажу его, целую, вдыхаю любимый запах.

Я люблю их с самой первой минуты. С того мгновения, когда мне положили их на грудь — двух крошечных, беспомощных мальчиков. Тогда весь мир исчез, оставив только их тихий плач, сморщенные личики и моё сердце, которое в одно мгновение стало принадлежать им. Что бы ни происходило потом, сколько бы боли мне ни пришлось пережить, ни на секунду я не пожалела, что они появились в моей жизни. Они — не напоминание о Мухтаре. Не продолжение его жестокости. Они мои дети. Моя кровь, моя душа, мой свет, ради которого я всегда просыпалась.

Если на то будет воля Всевышнего и однажды Он подарит нам ещё одно дитя, я буду любить его так же сильно. Не больше и не меньше. Любовь к нему не отнимет ничего у Армана и Омара, потому что материнское сердце не делится на части. Оно становится больше с каждым ребёнком.

Закрываю глаза и беззвучно шевелю губами.

Прошу Аллаха простить меня за все мои грехи и ошибки, за плохие мысли, за страх и отчаяние, поселившиеся в моей душе. Благодарю за детей, которых Он уже подарил мне, за то, что сохранил их и позволил мне быть их матерью. А потом, положив ладонь на опустевший живот, прошу о самом сокровенном.

Прошу однажды подарить мне дитя от любимого мужчины. Маленькую частицу нас двоих. Впервые после случившегося моя молитва рождается не только из боли. В ней появляется надежда. Тонкая, похожая на рассветный луч, который понемногу пробивается сквозь плотную преграду.

Глава 39.

Глава 39.

Несколько дней спустя

За окном снова идёт дождь, но на кухне тепло и уютно. Над чашками с горячим чаем поднимается прозрачный пар. В центре стола на большой тарелке лежат ещё горячие, пышные, с хрустящими краями оладушки. Рядом стоят пиалы со сметаной и вареньем.

Омар съедает уже не помню какую по счёту, хотя перед этим уверял, что больше не может.

— Последняя, — предупреждаю я, подвигая к нему чашку с чаем. — Потом живот заболит.

— Не заболит, — уверенно заявляет он и тянется к тарелке.

Арман оказывается быстрее и первым хватает оладью.

— Это моя была! — возмущается Омар.

— Нет, моя, — отвечает брат.

Омар толкает его плечом. Арман делает тоже самое в ответ в тот момент, когда Омар держит в другой руке ложку со сметаной. Несколько капель падают на скатерть.

— Осторожнее, — одёргиваю их.

Но уже поздно. Белое пятно расползается по клеенке, ещё одна капля оказывается на рукаве Армана, а сам Омар, пытаясь удержать ложку, задевает ею собственную щёку. На смуглой коже остаётся густая белая полоса.

Арман замирает, смотрит на брата и первым начинает смеяться.

— У тебя борода! — Арман показывает пальцем на его лицо и уже не может договорить.

Омар проводит ладонью по щеке и размазывает сметану ещё сильнее. Теперь смеюсь даже я. Прикрываю рот рукой, но сдержаться не получается.

Алихан всё это время сидит напротив и молча наблюдает за нами. Он берёт салфетку, наклоняется через стол к Омару и стирает сметану с его щеки.

— Сиди спокойно.

Омар послушно замирает. Даже не пытается вывернуться, хотя от меня обязательно отмахнулся бы и заявил, что уже большой. Для них слово Алихана — закон. Если он сказал убрать игрушки, они убирают. Если велел не бегать по мокрой террасе, останавливаются, как бы ни хотелось продолжить игру. Если обещал почитать книгу перед сном, то это обязательно случится.

Мне кажется, они доверились ему раньше, чем я.

Алихан убирает салфетку, а Омар тут же снова тянется к тарелке.

Я обхватываю ладонями чашку, согревая пальцы, и смотрю на них троих. На его большую ладонь рядом с маленькой рукой Омара. На Армана, который осторожно откусывает, стараясь не испачкаться снова.

Мое сердце утопает в море нежности.

Может быть, это эгоистично. Может быть, я не имею права смотреть на нас и думать об этом, пока где-то существует другая женщина, пока не поставлены последние подписи и прошлое Алихана всё ещё не отпустило его до конца. Наверное, хорошая и правильная женщина на моём месте помнила бы об этом каждую минуту и не позволяла бы себе радоваться слишком сильно.

Но сейчас, на этой тёплой кухне, под шум дождя, среди крошек, испачканной скатерти и детского смеха, я вижу семью.

Ту, которую