Вторая жена поневоле - Лия Султан

Алихан отстраняется первым, но не отпускает. Его большой палец медленно проводит по моей щеке, стирая непонятно откуда взявшуюся слезу.

— Замерзла, — хмурится. — Пойдем в дом.

— Подожди.

Он сразу замечает перемену в моем голосе. Улыбка исчезает, взгляд становится настороженным.

— Что случилось?

— Ничего страшного.

Но голос все равно дрожит, и Алихан беспокоится еще сильнее. Я спускаю руку с его плеча на свой живот. Взгляд тут же следует за движением. Я представляла этот момент весь день. Думала, что скажу спокойно, красиво, когда останемся вдвоем на кухне, или ночью, когда дети уснут. Но теперь, стоя с ним под навесом и чувствуя на лице прохладное дыхание осени, понимаю, что больше не могу ждать.

— Алихан, я беременна.

Алихан смотрит на меня, не моргая, будто не уверен, что правильно расслышал. Его рука так и остается на моей щеке, а пальцы заметно напрягаются.

— Что? — переспрашивает хрипло.

Я нервно облизываю пересохшие губы.

— Я беременна.

Он медленно опускает взгляд на мой живот. Потом снова смотрит мне в глаза.

— Я сделала два теста. Оба положительные. Срок совсем маленький… Получается, это случилось в самом начале.

Несколько долгих секунд Алихан молчит. Я пытаюсь прочитать хоть что-нибудь по его лицу.

— Ты ничего не скажешь? — не выдерживаю я.

Суровые черты смягчаются. Алихан шумно выдыхает, поднимает меня над землей так легко, будто я ничего не вешу.

— Алихан, — ахаю я, и с правой ноги слетает обувь.

— Домой, домой. Греться, — спешит он, не заботясь о том, что я как Золушка без одной туфельки.

Ночью тихо и свежо. Дети давно спят, в доме темно, и только в нашей спальне горит лампа возле кровати.

Устроившись на плече Алихана, лениво вожу пальцами по теплой коже. Его рука покоится у меня на спине, но время от времени спускается ниже.

На губах Алихана снова появляется улыбка.

Он заражает меня ею. Сегодня мой мужчина вообще улыбается непривычно много. За ужином слушал мальчишек и вдруг начинал улыбаться без причины. Потом помогал мне убирать со стола, хотя обычно после тяжелого дня просто садится в гостиной. Когда укладывал детей со мной, улыбался даже тогда, когда Омар в третий раз попросил принести воды. А теперь лежит, смотрит в потолок, и снова уголки губ тянутся вверх.

— Ты сегодня слишком много улыбаешься, — подшучиваю.

Алихан поворачивает ко мне голову, усмехается еще шире, прижимает меня крепче и касается губами лба.

— Я счастлив, Аселя. У нас будет ребенок.

Алихан накрывает ладонью мой живот. Пока там ничего невозможно почувствовать, но его пальцы движутся бережно и ласково.

— Поэтому с этого дня ничего тяжелее ложки поднимать не будешь, — заявляет он.

Я с удивлением смотрю на него.

— Нет, ты что? Беременность — не болезнь.

— Я знаю.

— Тогда зачем говоришь такое? Я уже была беременна двойней, и весь быт был на мне.

— Не спорь, — перебивает он привычным непререкаемым тоном. — И к врачу надо сходить. Завтра позвоню, договорюсь. Пусть тебя посмотрят, скажут, какой срок, какие анализы сдать. Мне нужно знать, что с вами все хорошо.

С вами. Он уже говорит обо мне и малыше как о едином целом, словно с того мгновения, как услышал о беременности, в его мире нас стало двое, и теперь он должен беречь обоих или обеих.

— Я сама могу записаться, — замечаю я.

— Можешь. Но запишу я.

— Почему?

— Потому что.

Это звучит так важно и серьезно, что я не выдерживаю и смеюсь. Алихан хмурится, хотя в глазах прячется улыбка.

— Не вижу ничего смешного.

— Ты уже ведешь себя так, будто мне завтра рожать.

— А когда рожать?

— Я еще даже у врача не была.

— Вот поэтому завтра и поедем.

Мне нравится его забота. Нравится, что он уже думает о враче, анализах и обо всем, что нужно сделать. От его уверенности становится спокойнее. Я снова укладываю голову ему на плечо и закрываю глаза, позволяя себе просто лежать рядом и слушать ровный стук его сердца.

Но тишина словно открывает дверь дурным мыслям. Я снова думаю о Зарине, которая, даже зная о разводе, приходила ко мне и пыталась задеть, сделать больно.

От этой мысли радость внутри тускнеет, уступая место мучительному чувству вины.

Ладонь Алихана перестает гладить мою спину.

— Что не так? — спрашивает он.

— Все хорошо.

— Аселя.

По одному тому, как он произносит мое имя, понимаю: отмахнуться не получится.

— Ты сейчас лежала довольная, а потом вся напряглась. О чем думаешь?

Я молчу, собираясь с силами, затем признаюсь:

— О Зарине.

Тело Алихана напрягается. Улыбка исчезает с его лица.

— Что именно ты о ней думаешь?

— Ей будет очень больно. Сначала развод, а потом она узнает, что у нас будет ребенок. — Я провожу ладонью по его груди, не решаясь поднять взгляд. — Ты говорил, что между вами давно ничего нет, но для нее это все равно будет ударом.

— Зарина не узнает, — заявляет он после полуминутной тишины.

Я удивленно моргаю.

— Как не узнает? Рано или поздно…

— Рано или поздно узнает, конечно. Но не сейчас. Мы пока никому не будем говорить о ребенке. Ни моей матери, ни кому бы то ни было. Только ты и я.

— А дети?

— Детям тоже рано.

— Я не хочу причинять ей еще больше боли, — признаюсь я.

— Ты ей ничего не причиняешь, Аселя. Наш брак закончился до того, как я приехал в Шымкент и увидел тебя.

Я опускаю глаза. Разумом понимаю, что он прав, но полностью избавиться от чувства вины все равно не получается. Наверное, потому, что я слишком хорошо знаю, каково это — остаться одной и почувствовать себя ненужной.

Алихан проводит пальцем по моей щеке.

— Посмотри на меня. Я обещаю тебе: скоро все разрешится. Еще месяц — и мы разведемся. С Зариной я все сделаю как положено.

— А если она снова приедет?

— Не приедет. Я ясно объяснил ей, что к тебе и детям приближаться нельзя.

В его голосе появляется металл, но ладонь, лежащая на моей щеке, остается теплой и ласковой.

— Доверься мне, Аселя.

— Я доверяю, — накрываю его ладонь