Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

ждал мужчина в чёрной куртке. Не родственник. Не врач. Слишком гладкий для больницы. Лицо сочувственное, но отрепетированное. В руках папка.

— Примите соболезнования, — сказал он.

Лена сразу напряглась.

— Вы кто?

— Ритуальная служба. Меня зовут Олег. Мы можем помочь вам полностью организовать прощание, документы, транспорт, зал, всё под ключ. В такой момент важно, чтобы рядом были профессионалы.

Я посмотрел на него и почувствовал, как внутри поднимается старая добрая ярость. Наконец-то понятное чувство. Не сложное, не семейное, не требующее интерпретации. Просто перед нами стоял человек, который пришёл продавать смерть, пока она ещё тёплая.

— Кто вам сказал? — спросила Лена.

Олег моргнул.

— Простите?

— Кто вам сказал, что у нас умер человек?

— Информация поступает...

— Откуда?

— Понимаете, в таких ситуациях...

— Нет, — сказала Лена. — Не понимаю.

Олег перевёл взгляд на меня. Видимо, решил, что мужчина будет рациональнее. Ошибся адресом.

— Мы можем предложить несколько вариантов. Есть экономичный пакет, есть достойное прощание, есть расширенный...

— Достойное? — спросил я.

— Да.

— А экономичное, значит, недостойное?

Он замялся.

— Я не это имел в виду.

— А что?

— Просто есть разные форматы...

— Форматы смерти?

Лена положила руку мне на локоть. Не чтобы остановить. Чтобы удержать на границе, где я ещё не перехожу в уголовную хронику. Олег продолжал:

— Я понимаю ваше состояние. Но поверьте, лучше сразу решить организационные вопросы. Потом будет сложнее. Мы можем взять всё на себя.

— Не можете, — сказала мама.

Мы обернулись. Она стояла за нами. Маленькая, в шарфе, с термосом в руке. Но лицо у неё было такое, что Олег впервые за разговор перестал изображать мягкость.

— Что именно? — спросил он.

— Всё на себя. Не можете. Он сорок лет был моим мужем. Вы его не возьмёте на себя пакетом.

— Я хотел сказать...

— Я поняла, что вы хотели сказать. Вы хотите заработать. Это ваша работа. Я не осуждаю. Но не надо говорить так, будто вы помогаете нам любить его правильно.

Олег открыл рот. Закрыл. Мама вдруг стала очень спокойной.

— Оставьте карточку. Мы позвоним, если решим.

— Конечно.

Он протянул визитку. Лена взяла. Олег ещё раз выдал лицо соболезнования и ушёл. Быстро. Видимо, решил, что с нашей семьёй расширенный пакет может закончиться травмой менеджера. Мама посмотрела на визитку.

— «Достойное прощание», — прочитала она. — Дураки.

— Мам, ты была великолепна, — сказала Лена.

— Я была злая.

— Это и было великолепно.

Мама впервые после палаты чуть улыбнулась. Потом сразу устала.

— Я не знаю, что делать дальше.

Вот эта фраза прозвучала страшнее всех деловых вопросов. Пока был врач, документы, Олег с пакетом, можно было сопротивляться. Но «дальше» — огромная пустая территория. Там уже нет мужа. Там куртка, кружка, пенсия, звонки родственникам, похороны, девятый день, сороковой, зима, весна, и каждый день нужно понять, куда положить руки, которые больше не будут наливать ему чай.

— Мы вместе, — сказала Лена.

Мама посмотрела на неё.

— Ты уедешь.

Лена замолчала. Мама посмотрела на меня.

— И ты уедешь.

Я хотел возразить. Сказать: нет, я останусь сколько надо, я рядом, я теперь другой. Но отец только что написал: не делай из смерти фундамент. Нельзя обещать из вины то, что потом не сможешь выполнить без ненависти. Это будет не любовь, а новая кладовка с синей коробкой.

— Да, — сказал я. — Уедем. Но не пропадём.

Мама посмотрела внимательно. Не поверила полностью. И правильно.

— Посмотрим, — сказала она.

Сонино слово. Семейная честность нового поколения: посмотрим. Не верю заранее. Покажи повторением. Я кивнул.

— Посмотрим.

Мы вышли на улицу. День уже был почти нормальный. Люди шли мимо больницы с пакетами, разговаривали по телефону, ругались с таксистами, курили, смеялись, несли кофе. Мир, как всегда, не остановился. Это его главное хамство и главное милосердие. Если бы мир останавливался после каждой смерти, он бы давно не тронулся с места. А так он идёт, мерзавец. Тащит за собой всех, даже тех, кто хотел бы посидеть ещё минутку рядом с кроватью. Мама с Леной сели на лавочку у входа. Я отошёл на несколько шагов и позвонил Соне. Она ответила не сразу.

— Пап?

Голос осторожный.

— Дедушка умер.

На той стороне стало тихо.

— Сейчас?

— Да. Недавно.

— Ты был рядом?

— Да.

— Самолёт видел?

— Видел. И твоё голосовое слышал.

— Он понял?

— Да.

— Правда?

— Правда.

Она молчала. Я слышал её дыхание. Детское и уже не детское. Мне хотелось сказать ей что-нибудь правильное о смерти. Что люди остаются в памяти. Что дедушка успел передать ей самолёт. Что всё будет хорошо. Но всё будет не хорошо. Будет по-разному. И лучше не начинать новую семейную историю с красивой лжи.

— Я не знаю, что говорить, — сказала Соня.

— Я тоже.

— Мне грустно, но странно. Я его почти не знала.

— Это нормально.

— А тебе?

Я посмотрел на маму и Лену на лавочке. На больницу. На синюю коробку в пакете. На свои ботинки в порванных бахилах, которые я забыл снять и теперь стоял в них на улице, как полный идиот.

— Мне больно, — сказал я. — И странно. И я злюсь. И мне жалко. Всё вместе.

— Ты плачешь?

— Сейчас нет.

— Потом будешь?

— Думаю, да.

— Не пей, ладно?

Я закрыл глаза. Вот оно. Моя дочь, мой ребёнок, просит меня не пить после смерти отца. Не потому, что она должна об этом думать. А потому что я дал ей такую причину. Это было больнее любого письма.

— Не буду, — сказал я.

— Сегодня?

— Сегодня. И завтра. Дальше буду говорить честно по дням.

— Ладно.

Пауза.

— Пап?

— Да?

— Привези самолёт.

— Привезу.

— И... возвращайся.

— Возвращаюсь.

Я отключился и долго стоял с телефоном в руке. Потом снял наконец порванные бахилы и выбросил в урну. Очень символично и совершенно бессмысленно. Но приятно. В кармане завибрировал телефон. Сообщение с неизвестного номера.

«Ветров. Соболезную. Если нужно будет уехать обратно — гейт 13 откроется не сразу. Сначала похороны. Сева».

Я уставился на экран. Под сообщением была ещё одна строка:

«И не открывайте письмо второй раз подряд. Некоторые вещи надо читать порциями».

Я