Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

Мама плакала. Лена смотрела в пол.

— Он сказал мне: “плохо тоже пиши”. Наверное, это лучшее, что он мог мне оставить. Не ждать идеального момента. Не ждать, когда станешь нормальным, готовым, правильным, достойным. Делать криво, если по-другому пока не умеешь. Говорить плохо, если молчание убивает сильнее. Любить плохо, но учиться лучше. Возвращаться, если пропал.

Я сделал паузу.

— Пап. Я не знаю, что сказать в конце. Ты бы всё равно сказал, что слишком длинно. Поэтому коротко. Ты был. Мы были рядом. Дом не пустой.

Я вернул микрофон. Никто не хлопал. И слава богу. Хлопки на похоронах окончательно добили бы мою веру в вид. После кладбища был поминальный зал при кафе. Отец бы возненавидел это место. Бежевые стены, салаты в овальных тарелках, нарезка, горячее, компот, водка на столе, официантка с усталым лицом, телевизор в углу выключен, но всё равно как будто мешает. На стене висела картина с берёзами. Берёзы в русских заведениях отвечают за духовность, когда людям уже всё равно, где есть котлету после похорон. Родственники ели сначала стыдливо, потом увереннее. Смерть смертью, а организм после кладбища хочет картошку. Это нормально. Даже хорошо. Живые должны есть. Но смотреть, как люди обсуждают, мягкое ли мясо, через час после того, как опустили гроб, — это всё равно отдельная школа смирения. Дядя Миша поднял первую рюмку.

— Ну, за Андрея. Мужик был настоящий.

Я напрягся. Слово «настоящий» возле отца звучало опасно, как спичка возле бензина. Настоящий — это какой? Молчит? Не плачет? Ломает детей полезностью? Чинит краны? Умирает без жалоб? Наши мужчины слишком часто хоронят друг друга под этим словом, как под бетонной плитой. Все выпили. Мне налили тоже. Рюмка стояла передо мной. Прозрачная. Маленькая. Смертельно вежливая. Лена посмотрела. Ничего не сказала. Мама не видела. Она говорила с тётей Галей. Я смотрел на водку. Старый я внутри уже снял шапку и вошёл в комнату. Он был очень убедителен. Не грубый, не отчаянный. Почти добрый. Говорил: ну сегодня-то можно. Отец умер. Ты держался. Ты говорил речь. Ты купил хлеб. Ты спасал самолёты, письма, зажигалки и всю эту семейную рухлядь. Одна рюмка. За него. Даже прилично. Даже отказ выглядит странно. Не будь белой вороной на похоронах собственного отца. Я взял рюмку. Лена чуть напряглась. Я поднял её.

— За отца, — сказал дядя Миша.

Я посмотрел на рюмку и вдруг вспомнил его голос в больнице: «Не пей». Не как запрет. Не как приказ. Как последняя попытка отца сказать: не ходи туда, где я не смогу тебя вытащить. Потом Сонин голос: «Не пей, ладно?» И моё: сегодня. Завтра. По дням. Я поставил рюмку обратно. Не театрально. Не громко. Просто поставил.

— Я без водки, — сказал я.

Дядя Миша нахмурился.

— За отца-то можно.

— Я за него без водки.

— Да ладно тебе, помянуть надо.

— Я помню.

Фраза вышла жёстче, чем я хотел. В зале стало чуть тише. Дядя Миша открыл рот, но тётя Рая, сидевшая рядом, ткнула его локтем.

— Отстань от парня. Он речь сказал, ему можно компот.

— Да я что...

— Ничего. Вот и молчи.

Я взял стакан компота. Компот был слишком сладкий, как мамин чай. Поднял.

— За папу, — сказал я.

И выпил. Компот зашёл лучше водки. Кто бы мог подумать. Может, потому что не обещал спасения. После поминок мы вернулись в квартиру. Родственники разошлись, унося с собой пакеты с остатками еды, фразы «звоните, если что» и облегчение людей, которые выполнили социальный долг и теперь могут вернуться в свои живые проблемы. Дома стало тихо. Не больнично. Не аэропортово. Домашне тихо. Самая опасная тишина. Мама первым делом пошла в прихожую. Мы с Леной остановились за её спиной. Куртка висела криво. Мама долго смотрела. Потом сняла её. Я подумал, что сейчас она уберёт куртку в шкаф. Или прижмёт к себе. Или заплачет. Но мама просто повесила её ровно. Рукав расправила. Плечи выровняла. Отступила.

— Всё, Андрей, — сказала она. — Сегодня ровно. Завтра посмотрим.

И прошла на кухню. Лена выдохнула.

— Посмотрим, — сказала она.

— Семейное слово года, — сказал я.

Я достал телефон. От Сони было сообщение:

«Как прошло?»

Я посмотрел на синюю коробку с самолётом. На тетрадь. На зажигалку. На пустую прихожую.

«Криво», — написал я. — «Но нормально».

Она ответила:

«Ты пил?»

Я улыбнулся устало.

«Компот».

Пауза.

«Горжусь».

Я сел прямо на пол в прихожей. Не потому, что красиво. Просто ноги закончились. Слово было маленькое. От дочери. Не от отца. Но, может быть, именно так и должно было быть. Не ждать всю жизнь оценки от мёртвого, а услышать живого ребёнка и не сделать вид, что это ерунда. Я написал:

«Спасибо. Возвращаюсь».

И впервые за эти дни поверил, что это не просто сообщение.

Глава 17. Обратный рейс

Уезжать после похорон оказалось почти неприлично. Не потому что кто-то прямо сказал: «Как ты можешь?» Нет, все были достаточно воспитанные, чтобы не говорить это вслух. Но квартира говорила. Куртка в прихожей, уже ровно повешенная мамой «на сегодня». Кружка «Лучший инженер» на сушилке. Кактус на подоконнике, этот колючий бессмертный свидетель нашего семейного бардака. Газета на тумбочке, которую никто не убирал, потому что убрать — значит признать, что читатель больше не вернётся. Даже табуретка на кухне скрипнула, когда я сел завязать шнурки, и в этом скрипе было: ну что, опять сбегаешь? Я должен был лететь вечером. Не потому, что срочно. Не потому, что работа горела. Работа могла подождать, мир без моих срочных сообщений не рухнул бы, хотя раньше я, кажется, искренне считал себя одной из подпорок реальности. Просто Соня ждала самолёт. И я обещал. А после смерти отца обещания вдруг перестали быть красивыми словами на будущее. Они стали чем-то вроде ручной клади: если взял, не делай вид, что забыл у стойки регистрации. Мама собирала мне пакет. Конечно. Человек может потерять мужа, но не способность сунуть взрослому сыну еду в дорогу.

— Мам, я лечу два с половиной часа.

— И что?

— Я не пересекаю пустыню.

— В аэропорту всё дорого.

— Я куплю.

— Купишь гадость.

— Мам.

— Что мам? Возьми.

В пакет легли пирожки с капустой,