Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

Я повернулся к нему. Мужчина был лет сорока пяти, в дорогой куртке, с уставшим лицом и красными глазами. На коленях ноутбук, в руке кофе, в голосе та самая мужская бодрость, которой обычно заколачивают крышку внутреннего гроба.

—...нет, эмоции потом, сейчас надо закрыть...

Я отвернулся. Эмоции потом. Сколько таких аэропортов построено на этой фразе. Потом поплачу. Потом поговорю. Потом лягу. Потом выпью. Потом брошу. Потом позвоню. Потом буду отцом. Потом стану живым. А сейчас договор, созвон, рейс, задачи, документы, похороны, огурцы, куртка, всё что угодно, лишь бы не сидеть с пустыми руками и не чувствовать, как внутри нет пола. Мужчина закончил звонок, выдохнул и вдруг спросил:

— У вас ручка есть?

Я посмотрел на него.

— Есть.

Дал ему ручку из тетради.

— Спасибо. Надо кое-что записать, пока не забыл.

Он открыл блокнот. Написал пару слов. Рука у него дрожала.

— Тоже похороны? — спросил я.

Он усмехнулся.

— Так заметно?

— У вас лицо человека, который говорит «нормально», чтобы не упасть.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Отец.

— У меня тоже.

— Когда?

— Позавчера.

— У меня сегодня сорок дней. Летел к матери, теперь обратно. Думал, легче будет. Не легче.

— Нет.

— Все говорят: время.

— Врут?

— Не знаю. Пока время только добавляет бумажек.

Я кивнул. Он посмотрел на синюю коробку.

— Что там?

— Самолёт.

— Настоящий?

— Самый настоящий. Кривой деревянный.

— Для ребёнка?

— Для дочери. Дед сделал.

Мужчина тихо сказал:

— Завидую.

Я удивился.

— Чему?

— Что есть что везти. От моего остался станок в гараже и долги за коммуналку. Хотя... — Он задумался. — Ещё старый рыболовный ящик. Я его хотел выбросить.

— Не выбрасывайте сразу.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Некоторые вещи надо читать порциями.

Он посмотрел странно.

— Это вы сейчас умно сказали или просто устали?

— Устал.

— Тогда поверю.

Он вернул ручку.

— Спасибо.

— Пишите плохо, — сказал я.

Он нахмурился.

— Что?

— Ничего. Семейное.

Объявили посадку. Я встал, взял коробку, чемодан, пакет с едой. Мужчина с ноутбуком пошёл следом. В очереди все снова стали пассажирами, то есть людьми, которые боятся, что без них дверь закроют, хотя вокруг ещё сорок человек с тем же посадочным. Я смотрел на табло над выходом. Обычный рейс. Обычная посадка. Без внутренних причин. И тут телефон завибрировал. Неизвестный номер. Сообщение:

«Ветров, котлета доехала. Маша съела половину и сказала, что это уже почти переговоры. Бордовый чемодан жив, но похудел. Марина».

Я улыбнулся так резко, что женщина впереди обернулась. Следом другое сообщение. Арсен:

«Купил второй хлеб. Уже в городе. Мама сказала, что я идиот, но плакала. Это, видимо, семейный жанр. Рус бы ржал».

Потом ещё одно. Номер Германа Львовича: «Я был на похоронах. Стоял далеко. Сын подошёл сам. Мы молчали. Потом он сказал: “Она любила, когда ты молчал меньше”. Я купил мундштук для саксофона. Пока звучит отвратительно. Это обнадёживает». Я стоял в очереди на посадку и смотрел на эти сообщения, как на маленькие огни взлётной полосы. Не финалы. Не исцеления. Не «все стали счастливы». Просто люди сделали по одному странному, трудному, живому действию. Котлета доехала. Хлеб куплен. Саксофон звучит отвратительно. Иногда этого достаточно, чтобы самолёт внутри не упал. Последним пришло сообщение от незнакомого номера без подписи:

«Письмо прочитала себе. Потом ему. Начала жить на сорок лет позже, но всё-таки начала. Т.С.»

Тамара Сергеевна. Я закрыл глаза. Очередь двигалась. Сотрудница проверяла посадочные. Люди ворчали. Ребёнок просил сок. Где-то пищал сканер. Всё было буднично, почти глупо, и именно поэтому хотелось жить. Когда подошла моя очередь, сканер пикнул зелёным. Сотрудница сказала:

— Хорошего полёта.

Я почти ответил: «Посмотрим». Но сдержался. По телетрапу я шёл медленно. Синяя коробка в руках. За стеклом стоял самолёт. Не кривой, настоящий, большой, с мокрым боком и включёнными огнями. Он выглядел усталым. Самолёты тоже, наверное, устают возить людей туда, где они не успели, и обратно, где их всё ещё ждут. У входа в самолёт я вдруг увидел его. Сева стоял у служебной двери телетрапа. В светоотражающем жилете, с сигаретой за ухом, хотя курить там было нельзя даже призракам. Он выглядел так, будто просто проходил мимо. Конечно.

— Ну что, Ветров, — сказал он. — Обратно?

— Похоже.

— Багаж?

Я поднял коробку.

— Ручная кладь.

— Не чинить.

— Знаю.

Он кивнул.

— Письмо читали?

— Один раз.

— И хватит пока.

— Вы теперь за мной следите?

— Работа такая.

— У вас все пассажиры такие?

— Хуже.

Я усмехнулся. Пассажиры обходили меня, но, кажется, не замечали Севу. Или замечали как обычного сотрудника. Может, он и был обычным сотрудником. Может, весь гейт 13 был моей усталостью, горем, недосыпом и семейной психикой, решившей оформить себя в виде аэропортового ада. Не знаю. Уже не важно. Некоторые вещи работают даже если не понимаешь, существуют ли они.

— Дальше без нас, — сказал Сева.

— Без кого?

— Без аэропорта.

— А если опять застряну?

Он посмотрел на меня.

— Застрянете.

— Спасибо.

— Все застревают. Вопрос не в этом.

— А в чём?

— В том, сколько вам понадобится времени, чтобы заметить табло.

Я посмотрел на него.

— Вы всегда говорите так, будто у вас в кармане методичка.

— Есть. Только она тоже потеряна.

Он шагнул назад.

— Сева.

— Что?

— А вы? Ваш рейс когда?

Он усмехнулся. Но глаза стали другими. На секунду. Очень коротко.

— Когда перестану провожать тех, кто задаёт этот вопрос.

— Это плохой ответ.

— Зато мой.

— Вы же понимаете, что я о вас напишу?

— Пишите как был.

— Каким?

— Уставшим.

Он кивнул на самолёт.

— Идите. Вас ждут.

Я хотел спросить ещё. Про его жену. Про аварию. Про то, почему он застрял, кого не успел, где его собственный гейт. Но очередь сзади уже недовольно шевелилась, бортпроводница смотрела вопросительно, а Сева был прав: не все чужие тайны надо уносить в своём багаже.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. Я же не помогал. Просто двери показывал.

— Иногда это и есть помощь.

Он скривился.

— Не начинайте красиво, Ветров. Вы ещё не настолько писатель.

— Плохо тоже пишу.

— Вот и пишите.

Я вошёл в самолёт.