Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

посмотрел на больницу. Потом на небо. Потом на маму с Леной. Конечно, Сева. Даже смерть отца не отменила расписание внутренних рейсов. Я убрал телефон и пошёл к своим. Похороны ещё не начались, а я уже понял: самое трудное будет не похоронить отца. Самое трудное — не начать жить так, будто вместе с ним похоронили последнюю возможность измениться.

Глава 16. Похороны без правильных слов

Похороны начинаются не с гроба. Похороны начинаются с вопроса: «А зал какой брать?» И вот ты сидишь в чужом кабинете с пластмассовым цветком на столе, с синей коробкой на коленях, где лежит кривой самолёт для дочери, и слушаешь, как женщина с идеальной укладкой объясняет твоей матери разницу между «стандартным прощанием», «расширенным прощанием» и «прощанием с музыкальным сопровождением». Отец умер вчера в 11:46, а сегодня у его смерти уже появились варианты комплектации. Без музыки дешевле. С музыкой торжественнее. С живыми цветами дороже. Искусственные не рекомендуют, «выглядит не очень». Как будто смерть вообще выглядит очень. Мама сидела прямо, в том же шарфе, с той же сумкой и с лицом женщины, которая ещё не поняла, кто теперь будет говорить с мастером по холодильнику. Лена держала блокнот, хотя всё можно было записывать в телефон. Бумага, видимо, казалась ей надёжнее в ситуации, где даже тело человека оказалось ненадёжным. Я сидел рядом и чувствовал, как во мне просыпается мерзкое желание устроить скандал. Не из принципа. Из бессилия. Когда не можешь вернуть отца, хочется хотя бы испортить день человеку, который говорит «достойное прощание» с интонацией продавца диванов.

— Музыка какая? — спросила женщина.

— Не надо музыки, — сказала мама.

— Совсем?

— Совсем.

— Обычно ставят что-то тихое. Классика. Или военная, если человек служил.

— Он не любил, когда за него выбирают музыку.

Я посмотрел на маму. Она сказала это спокойно. Почти буднично. Но в этой фразе был весь Андрей Павлович: мужчина, который мог всю жизнь молчать, но если кто-то включал музыку не по делу, сразу становился живым и неприятным.

— Можно без музыки, — сказала женщина и поставила галочку. — Цветы?

— Гвоздики, — сказала мама.

— Красные?

— Нет.

— Белые?

Мама задумалась так серьёзно, будто от цвета гвоздик зависел не внешний вид прощания, а точность их брака.

— Бордовые, — сказала она. — Он красные называл казёнными.

Лена записала: бордовые. Женщина спросила про фотографию. Вот тут мы все трое застряли. Оказалось, что у семьи, прожившей вместе сорок лет, нет нормальной фотографии человека для похорон. Есть дачная, где он в майке и с сигаретой. Есть паспортная, где он похож на подозреваемого. Есть с юбилея, но там он моргнул. Есть на фоне гаража, где за его спиной висит шина. Есть старая, молодая, но мама сказала: «Это уже не он». Я хотел возразить, что мёртвый человек вообще уже не совсем он, но вовремя заткнулся. Иногда ум — это просто закрытый рот. В итоге выбрали фотографию, где отец сидит на кухне в свитере и смотрит чуть мимо камеры. Лена нашла её в телефоне. Сняла мама год назад, когда он ворчал, что она опять фотографирует «без дела». На столе перед ним была кружка «Лучший инженер», газета и половина яблока. Фотографию пришлось обрезать, чтобы убрать яблоко. Мне стало жаль яблоко. Оно было честным. Отец без яблока выглядел слишком официально.

— Хорошее фото, — сказала женщина.

Мама посмотрела на экран.

— Он там недовольный.

— Торжественный, — автоматически сказала женщина.

— Недовольный, — повторила мама. — Так и оставьте.

Женщина не стала спорить. Наверное, опыт научил её: с вдовами опасно спорить о выражении лица покойного. Они знают точнее. Когда мы вышли на улицу, Лена закурила. Я не знал, что она курит. Или знал когда-то и забыл, потому что в моей голове Лена была функцией семейного контроля, а функции не курят. Она сделала затяжку, закашлялась и выругалась.

— Ты куришь?

— Нет.

— А сейчас?

— Сейчас я театрально умираю от никотина, чтобы почувствовать хоть какой-то контроль над телом.

— Логично.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Просто удивился.

Она посмотрела на сигарету с отвращением.

— Папа бы сказал, что я дура.

— Он бы был прав.

— Знаю.

Она затушила сигарету после второй затяжки и выбросила.

— Мерзость.

— Зачем тогда?

— Хотела сделать что-то вредное. Водку нельзя, орать на маму нельзя, бить похоронную женщину папкой нельзя. Осталась сигарета.

— Неплохой список.

— Ты как?

Я посмотрел на парковку, на серый день, на маму, которая стояла чуть дальше и разговаривала по телефону с какой-то родственницей. Судя по её лицу, родственница уже успела сказать что-то вроде «держись» или «такова жизнь». За эти фразы надо выписывать общественные работы.

— Не знаю.

— Пить хочешь?

Я посмотрел на Лену. Она смотрела прямо. Без осуждения. Без маминых испуганных глаз. Просто спрашивала.

— Хочу, — сказал я.

— Сильно?

— Не так, чтобы бежать. Но так, что внутри уже кто-то предлагает.

— Кто?

— Старый я. Очень вежливый. Говорит: сегодня можно, отец умер, ты имеешь право.

Лена кивнула.

— И что ответишь?

Я достал зажигалку, покрутил в пальцах.

— Сегодня нет.

— А завтра?

— Завтра скажу завтра.

— Честно.

— Папа сказал: не пей. Соня сказала: не пей. Если я сейчас всё-таки выпью, это будет уже не срыв, а семейный саботаж.

Лена усмехнулась.

— Пиши это в книгу.

— Боже, все вокруг теперь редакторы моей книги.

— Привыкай. Ты же писатель.

Я хотел сказать, что ещё нет. Но после письма отца эта фраза стала звучать как старая жвачка, которую давно пора выплюнуть. Не «ещё нет». Плохо тоже пиши. Плохо тоже будь. Похороны назначили на следующий день. Ночь между смертью и похоронами была самой странной. Отец уже умер, но ещё не был похоронен. Тело где-то в морге, вещи дома, документы в папке, мама на диване, Лена на кухне, я на раскладном кресле в своей бывшей комнате. Квартира не знала, как себя вести. В ней всё ещё было его место. Его тапки у двери. Его очки на тумбочке. Его недочитанная газета. Его куртка в прихожей, которую мама всё-таки не перевесила. Она висела криво, рукавом внутрь, и эта кривизна стала почти святыней. К ней никто не прикасался. Мама прочитала письмо вечером. Сначала отказалась. Потом сама попросила. Мы