Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

сидели на кухне. Лена положила лист перед ней, но не трогала. Я стоял у окна, потому что сидеть было невозможно. На подоконнике кактус торчал из горшка, весь в колючках, маленький и бессмертный мерзавец. Мама читала долго. Очень долго. Дольше, чем было нужно для одного листа. На строке «Маме скажи, что я знал про куртку» она остановилась и посмотрела в прихожую. Потом читала дальше. Когда дошла до «Она всю жизнь и так слушала, что надо», губы у неё дрогнули.

— Дурак, — сказала она.

Никто не ответил. Это слово у нас уже стало молитвой. Она дочитала до конца и положила письмо на стол.

— Хорошо написал, — сказала она.

— Да, — сказал я.

— Но всё равно дурак.

— Да.

Она встала и пошла в прихожую. Мы с Леной переглянулись и пошли за ней, хотя делали вид, что не идём. Мама остановилась перед курткой. Долго смотрела. Потом сняла её с крючка, встряхнула, расправила рукав, повесила ровно. Отступила на шаг. Посмотрела. Лицо у неё стало злое.

— Не так, — сказала она.

Сняла снова и повесила криво. Почти как было. Рукав внутрь.

— Вот так, — сказала она. — Пока так.

И ушла обратно на кухню. Лена заплакала первая. Беззвучно. Просто закрыла лицо рукой. Я стоял рядом с кривой курткой и думал, что иногда вдова прощается с мужем не у гроба, а в прихожей, возвращая его куртке право висеть неправильно. На следующий день родственники начали приезжать заранее. Родственники на похоронах — это отдельный вид погодного явления. Они появляются группами, несут пакеты, говорят шёпотом, но так, чтобы все слышали, и сразу начинают вспоминать умершего удобными кусками. Тётя Галя сказала, что отец был «золотые руки». Дядя Миша сказал, что «мужик был непростой, но правильный». Какая-то двоюродная сестра, которую я видел последний раз на свадьбе Лены, сказала маме: «Ты держись, теперь главное не раскисать». Мне захотелось спросить, когда именно ей разрешается раскиснуть: после поминок, после сорокового дня, после оформления наследства или в специально отведённые часы по записи. Мама кивала. Лена разливала чай. Я таскал стулья, открывал дверь, отвечал на звонки и чувствовал, как возвращается старая семейная схема: мама держится, Лена организует, я язвлю внутри и жду момента, когда можно будет выйти покурить, хотя не курю. Но теперь я видел схему. Это уже что-то. Не свобода, конечно. Скорее, как заметить, что сидишь в клетке, и перестать называть её интерьером.

На прощании зал был маленький. Белые стены, искусственный свет, бордовые гвоздики, фотография отца без яблока, гроб, который я старался не называть гробом в голове. Отец лежал слишком аккуратный. В костюме, который он не любил. С лицом, которое сделали спокойнее, чем он был при жизни. Это меня злило. Мёртвых часто приводят в порядок так, будто вся их жизнь была подготовкой к приличной витрине. Отец не был приличной витриной. Он был человеком с криво висящей курткой, старой зажигалкой, красной ручкой, деревянным самолётом, плохими извинениями и письмом, где он наконец написал лучше, чем говорил. Мама подошла первой. Стояла долго. Ничего не сказала вслух. Только поправила край его пиджака. Вот и всё. Последний жест: поправить то, что можно. Потом, кажется, вспомнила письмо, усмехнулась сквозь слёзы и оставила пиджак чуть криво. Лена подошла, положила рядом маленькую отвёртку. Я не ожидал.

— Откуда? — спросил я тихо.

— С тумбочки взяла. Пусть там тоже что-нибудь чинит, если пристанет к кому-нибудь.

Мама услышала и сказала:

— Лена.

Но не забрала. Я подошёл последним из нас троих. Не потому, что хотел драматическую паузу. Просто ноги не шли. Я смотрел на лицо отца и понимал: теперь он уже точно не ответит неправильно. Не перебьёт. Не скажет «ерунда». Не назовёт дураком. Не попросит не пить. Не спросит, ел ли. Не сможет испортить момент, а значит, момент стал совершенно невыносимым. Я положил рядом с ним не зажигалку. Зажигалка была моя. Он сам сказал. Не тетрадь. Она была моя тоже. Не самолёт. Он был Сонин. Я положил листок. Маленький. Вырвал из тетради уже утром. Написал одну фразу:

«Плохо тоже пишу».

Сложил пополам и положил под его руку.

— Нормально? — прошептал я.

Он, конечно, не ответил. И слава богу. Ещё одной оценки я бы не выдержал. Потом кто-то из ритуальной службы спросил, будет ли кто-то говорить. Все почему-то посмотрели на меня. Ненавижу этот момент. В каждой семье есть человек, который умеет складывать слова, и в критический момент его назначают официальным горлом. Как будто умение писать рекламный текст, книгу или язвительную переписку автоматически делает тебя пригодным для речи над гробом отца. Я хотел отказаться. Очень. Но мама смотрела не требовательно. Скорее растерянно. Лена смотрела прямо: если можешь — скажи, если нет — не геройствуй. Родственники ждали. Ритуальный сотрудник держал микрофон, как оружие. Я взял. Микрофон пах чужими руками.

— Я не умею говорить про отца правильно, — сказал я. Голос вышел хриплый. — И, честно говоря, не уверен, что правильно — это то, что ему подошло бы. Он сам правильные слова не любил. Вернее, не умел. И мы из-за этого много лет жили как люди, которые всё время слышат за стеной важный разговор, но не могут разобрать ни одного предложения.

В зале стало тихо. Слишком тихо. Я смотрел не на гроб. На фотографию с недовольным лицом.

— Мой отец был трудным человеком. Резким. Молчаливым. Упрямым. Иногда несправедливым. Иногда жестоким не потому, что хотел ударить, а потому что сам не понимал, что у него в руках молоток. Он мог починить кран соседке, но не умел починить разговор с сыном. Мог сделать деревянный самолёт внучке и спрятать его, потому что решил, что криво вышло. Мог двадцать лет пить из кружки, которую назвал “кружка как кружка”. Мог написать важную фразу на последней странице тетради и ни разу не сказать её вслух.

Я увидел, как тётя Рая у двери вытерла глаза платком. Она пришла. Конечно. Подъездная разведка не пропускает финальные серии.

— Я долго злился на него. И буду злиться ещё. Не хочу сейчас делать вид, что смерть всё выровняла. Не выровняла. Но перед смертью он попросил меня не делать из него лучше, чем он был. И хуже тоже не делать. Поэтому я скажу так: он был живым. Очень несовершенным. Очень закрытым. Часто неудобным. Но не пустым. В нём было больше любви, чем