Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк

двумя руками. Молчание. Я смотрел на её лицо и боялся увидеть разочарование. Самолёт правда был кривой. Неровный. Слишком грубый для современной девочки, у которой в телефоне весь мир красивых вещей, идеальных игрушек, ровных картинок, гладких поверхностей. Что такое дедовский деревянный самолёт с проплешинами краски против мира, где всё можно заказать идеальным и доставить завтра? Соня провела пальцем по буквам своего имени.

— Он сам буквы писал?

— Да.

— Они неровные.

— Да.

— Классно.

Я выдохнул. Она перевернула самолёт.

— Тут что-то написано.

— Я видел.

Она прочитала вслух:

— «Лети, куда хочешь. Возвращайся, когда надо».

Потом подняла глаза.

— Это он мне?

— Да.

— Он меня почти не знал.

— Знал мало. Но, кажется, хотел сказать правильно.

Она посмотрела на самолёт снова.

— И у него получилось?

Я подумал.

— Криво.

— Но получилось?

— Думаю, да.

Она кивнула. Поставила самолёт на ладонь и подняла чуть выше, будто проверяла баланс.

— Он не летает.

— Не обязан.

— Но выглядит так, будто хочет.

Вот за это я чуть не заплакал. Не потому, что фраза была красивая. А потому, что она была точная. Кривой самолёт, который не летает, но хочет. Вся наша семья в одной деревянной поделке.

— Можно я поставлю его на полку? — спросила она.

— Он твой.

— Ты не заберёшь?

— Нет.

— И не будешь рассказывать всем, какая это важная семейная реликвия?

Я замер.

— Хотел.

— Не надо.

— Хорошо.

— Он просто будет стоять.

— Хорошо.

— И если кто-то спросит, я сама расскажу. Или не расскажу.

— Хорошо.

Она посмотрела на меня подозрительно.

— Ты сегодня слишком быстро соглашаешься.

— Учусь.

— Странно.

— Да.

Она поставила самолёт на полку между книгой, маленьким кактусом в смешном горшке и фигуркой какого-то персонажа, имени которого я не знал. Кривой самолёт встал неожиданно хорошо. Как будто всё это время полка держала место для вещи, которая не должна быть идеальной.

— У деда тоже был кактус, — сказал я.

— Правда?

— Да. Некрасивый.

— Как этот?

— Твой симпатичнее.

— Не исправляй кактус комплиментами.

Я поднял руки.

— Принял.

Она села обратно на кровать.

— Ты видел, как он умер?

Вопрос ударил сразу. Без предупреждения. Но дети и подростки так умеют. Пока взрослые прокладывают дорожки из эвфемизмов — ушёл, не стало, покинул, — они спрашивают прямо: видел, как он умер?

— Да, — сказал я.

— Страшно?

Я не хотел врать. Не хотел перегружать. Где граница? Чёрт её знает. Родительство, кажется, и есть жизнь на границе между правдой и защитой.

— Страшно, — сказал я. — Но не как в фильмах. Тише. Он был не один. Мы были рядом.

— Больно?

— Ему врачи помогали. Я не знаю, что он чувствовал в конце. Но он слышал нас. Твоё голосовое слышал.

Соня посмотрела на самолёт.

— Он улыбался?

— Да.

— Ты точно не придумал?

— Точно.

— Ты иногда придумываешь, чтобы было красивее.

Вот она, дочь писателя. Или дочь человека, который слишком часто редактировал жизнь в свою пользу.

— Иногда, — сказал я. — Но сейчас нет.

Она кивнула.

— А что он сказал про меня?

— Что ты хорошая. И чтобы ты летела, куда хочешь.

— А ты разрешишь?

Я хотел сразу сказать: конечно. Но почувствовал ловушку. Не её. Жизни. Сказать легко. Разрешить потом — когда она захочет не то, что мне удобно, — другое дело.

— Я буду учиться, — сказал я.

Она нахмурилась.

— Это не ответ.

— Ответ. Просто не красивый. Я могу сейчас сказать: да, конечно, лети куда хочешь. А потом начать бояться, контролировать, советовать и делать вид, что это забота. Поэтому честно: я буду учиться. Но самолёт чинить не буду.

Она смотрела на меня долго.

— Ладно.

Это «ладно» было не полным доверием. Но и не отказом. Для начала хватит.

— Ты будешь писать книгу? — спросила она.

— Думаю, да.

— Про деда?

— И про него. Но не только.

— А про меня?

— Только если ты разрешишь. И не так, чтобы тебя узнавали, если не захочешь.

— Я подумаю.

— Хорошо.

— И не делай меня мудрой девочкой, которая спасает папу.

Я застыл.

— Что?

— В книгах так бывает. Ребёнок говорит что-то умное, взрослый меняется, все плачут. Не надо. Я иногда туплю, злюсь и не мою кружки.

Я смотрел на неё и вдруг понял, что дедовское «не делай лучше и хуже» теперь переехало дальше. Не только про мёртвых. Про живых тоже. Особенно про живых.

— Не сделаю, — сказал я.

— И маму не делай злой.

— Не сделаю.

— Она просто устала.

— Знаю.

— Не всегда знал.

— Да.

Соня кивнула. Потом вдруг спросила:

— Ты поешь суп?

Я засмеялся.

— Ты тоже?

— Что?

— Ничего. Да. Поем.

— Хорошо. А то ты реально выглядишь как человек, которого забыли в аэропорту.

— Почти так и было.

— Расскажешь?

Я посмотрел на самолёт, на её лицо, на полку, на маленький кактус.

— Не всё сразу.

— Почему?

— Потому что сам ещё не понял. И потому что не хочу вывалить на тебя весь свой внутренний чемодан.

Она слегка улыбнулась.

— У тебя большой?

— С перевесом.

— Тогда давай по частям.

Вот это было, наверное, самое взрослое предложение за весь день. Мы пошли на кухню. Бывшая жена грела суп. Не суетилась, не лезла с вопросами. Просто поставила тарелку передо мной, хлеб, ложку. Соня села напротив. Я ел. Суп был обычный. Овощной, чуть пересоленный. Лучший суп в мире, потому что его не надо было понимать.

— Как мама? — спросила бывшая жена.

— Держится. Злится. Куртку перевешивает.

Она посмотрела вопросительно.

— Долгая история.

— Понятно.

Соня сказала:

— У нас теперь семейный вопрос: куртка как?

Бывшая жена посмотрела на меня. Потом на Соню. Улыбнулась чуть-чуть.

— Хороший вопрос.

Я ел суп и чувствовал, как усталость накрывает уже не волной, а мокрым тяжёлым одеялом. Хотелось лечь прямо на кухонный пол и проспать до следующей версии себя. Но я держался. Не героически. Просто сидел. Ел. Не убегал в телефон. Не превращал разговор в лекцию о смерти. Не делал из себя центральный экспонат семейной трагедии.