Тень твоих крыльев - Мика Моник

— у репетиционной, в наушниках на шее, с гитарным кофром за спиной. Он заметил Майю раньше, чем она успела что-то сказать, и я увидел, как меняется его лицо. Сначала — радость, а потом…

Потом он перевёл взгляд на меня.

Потом снова на неё.

Потом им был сделан окончательный вывод.

— Привет. Ты изменилась, — стараясь держать лицо сказал он.

— Есть немного, — ответила Майя.

— Не в том смысле. Ты теперь смотришь иначе. Может поделишься, чем таким интересным вы занимались в последние дни. Это что-то экстремальное?

Я стоял чуть позади и молчал. Это был их разговор, не мой.

— Прости, — сказала Майя. — Я не могу рассказать.

— Да я и не прошу, — соврал Алекс и улыбнулся, открыто, без надлома. — Я всегда знал, что ты не из тех, кем можно помыкать. Просто надеялся, что всё будет иначе. Ведь мы с Таисией расстались и… Ну в любом случае я всё понял.

Он глянул на меня и кивнул — не как соперник, а как друг.

— Береги её. Хотя, судя по всему, это она тебя бережёт.

— В точку, — отозвался я.

Алекс рассмеялся и хлопнул себя по кофру.

— Ладно. Мне пора уезжать. Мой номер у тебя есть. Скажи, что мы остаёмся друзьями, и я сделаю вид, что поверил.

— Мы остаёмся друзьями, — сказала Майя.

— Вот и славно.

Он ушёл, насвистывая, и в этом не было ни горечи, ни театра. Алекс выбрал музыку и лёгкую жизнь. Ту самую «нормальную», которую Майя когда-то считала своей.

— Нормально прошло, — заметила Майя, когда мы остались вдвоём.

— А ты ждала, что он будет драться со мной за право вернуться к тебе?

— Если честно, да.

— Ну, я бы на его месте поборолся, — с улыбкой ответил я.

— Поэтому я и выбрала тебя, — Майя взяла меня за руку.

Я сжал её ладонь покрепче, и мы пошли дальше.

Дом Майи стоял в тихом переулке — не особняк с колоннами, а крепкий кирпичный дом с деревянным крыльцом и старым клёном у ворот. Богато, но без понтов. Уютно. Так, как бывает, когда у людей есть деньги, но им важнее, чтобы пахло домом, а не ремонтом.

Дверь открыла мать.

Я видел её только в больнице и примерно знал, чего ждать. Но с момента спасения она оказалась другой — меньше, тоньше, с той самой усталостью, которая не уходит после болезни, но уже не съедает целиком. Рядом с ней стоял отец, крупный, седой.

— Мама, папа, — сказала Майя, — Мы пришли.

— Тот самый… — кивнула мать. — …парень, похитивший нашу девочку.

— Ну мама, — буркнула Майя.

— Заходите, — отец посторонился. — Раз всё-таки привёл, значит, свой.

Меня усадили на кухне и поставили передо мной чашку с чаем, от которого шёл пар. Мать Майи смотрела на меня не с подозрением, а с внимательным интересом. Отец молчал, но улыбался в усы.

— Крылья не прячешь? — вдруг спросила у меня мама Майи.

Я чуть не подавился чаем.

— Мам! — возмутилась Майя.

— А что? Я должна спросить, есть ли у него работа и серьёзные намерения?

— Есть, — сказал я. — Работы сейчас, правда, поубавилось, но намерения самые серьёзные.

Мать удовлетворённо кивнула.

— Ну и славно. А то ходят тут всякие… без крыльев.

Отец засмеялся, Майя закрыла лицо ладонью, а я понял, что меня только что приняли. Не как ангела, не как падшего, не как чудовище. Как того, кто привёл домой их дочь целой и невредимой.

За столом мама Майи почти не ела, но в ней появилось то, чего я не видел в больнице, — румянец. Лёгкий, как первый свет. Приказ Михаила трещал по швам, и тело, которое так долго держали в тисках, начинало вспоминать, что такое жить.

Отец подливал мне чай и всё поглядывал на мои руки, будто ждал, когда я себя выдам и в них появится дрожь.

— Даэмон, — сказал он наконец, — не хочешь как-нибудь на рыбалку сходить?

— Пап, ну ты же видишь, что это человек другой закалки, — простонала Майя.

— И что? Рыбу никогда не поздно начать ловить.

— Я ни разу не рыбачил, — признался я.

— Вот я тебя и научу.

Я глянул на Майю. Она смотрела на меня с выражением означавшим, что бежать уже поздно.

— Приду, — сказал я. — Только если я поймаю рыбу, вы поможете мне её правильно приготовить.

Отец хлопнул ладонью по столу.

— Договорились!

Мы вышли от родителей уже затемно. Майя молчала, связи больше не было, и я не знал, что она чувствует.

Она шагала впереди, потом вдруг остановилась и посмотрела на небо.

— Даэмон, — вдруг спросила она дрогнувшим голосом, — Ты же правда остался? Печати больше нет. Ты свободен.

— Свободен.

— И ты уйдёшь?

Я остановился. Посмотрел на неё — на свет фонаря в волосах, на серые глаза, в которых отражался город, и сказал.

— Нет. Мы через столько прошли, и за это время ты стала мне по-настоящему дорога. И без печати, мне кажется, я продолжаю также остро ощущать, нашу настоящую связь. И ещё… я, кажется, влюбился.

Она моргнула. Потом ещё раз. Потом уголки губ поползли вверх, медленно, как луч солнца на рассвете.

— Ну и формулировочки у тебя, — сказала она, но голос снова дрогнул. — Кажется…влюбился…

— Какие есть.

— Нет, серьёзно. Я спросила простое «да» или «нет», а ты мне вывалил целую поэму. Где ты