Тень твоих крыльев - Мика Моник

— Поздравляю, у вас с Михаилом отличный тандем, — сказала я, переводя дух.

Вера выпрямилась, и её лицо наконец перестало быть красивым. На нём проступило что-то острое, злое. Теперь она не казалась такой уж святой.

— Ты ничего не понимаешь, — процедила она.

— Понимаю больше, чем ты думаешь.

Она ударила первой.

Свет от нимба пошёл волной — не слепящей, а режущей, как лезвие, выгнутое из воздуха. Я выбросила руку навстречу. Два луча схлестнулись и завибрировали, точно натянутые струны, и по пальцам у меня пробежал жар.

— Даэмон, снимай наручни! Скорее! — крикнула я, не оборачиваясь.

Он был уже у Леры. Краем глаза я видела, как его клинок вспорол воздух над её запястьями, как золотые наручни мигнули и осыпались искрами. Лера пошатнулась, но устояла. Азазель протянул руки, и через секунду его путы тоже погасли.

Вера надавила сильнее. Свет от нимба дрожал у моего локтя, пригибал руку к телу, и я почувствовала, как подошвы скользят по белому камню. Силы у неё было больше. Она копила её веками сидя в раю, она забрала её у Даэмона, а я держала свой свет второй день.

— Ты просто наивная девчонка, — проговорила она, надвигаясь. — Смертная, которая случайно зацепилась за пророчество. А я первая живая душа на небесах. Не тебе учить меня честной игре.

— А ты, значит, пара Михаила? Что тебе мешает отпустить Даэмона? Отдай мне нимб.

— Никогда. Он мой. Он пал ради меня.

Я упёрлась ногами и перестала отступать. Потом сделала то, что всегда делала на экзаменах, когда не знала ответа: улыбнулась. Широко, нагло, до самых ушей.

— Знаешь, что? Даэмон мне вообще ничего не должен. Ни прошлого, ни этой твоей великой жертвы. И я рядом с ним несмотря ни на что. А ты — там, у врат, с Михаилом, и всё ещё смотришь на меня так, будто я забрала твоё место в раю. Может, ты просто злишься, что Даэмон по тебе не шибко то убивается?

Вера закричала и вложила в удар всё.

Я приняла его на грудь. Свет обжёг, рванул меня назад, и колени всё-таки ударились о камень. Из ладони вышибло тепло, нимб Веры полыхнул мне в лицо, как прожектор.

А потом слева мелькнула тень.

Даэмон.

Он закрыл меня собой, развернулся всем телом и принял удар, который шёл мне в спину. Откуда-то справа ударил тот самый вооружённый ангел, которого я потеряла из виду, — и лезвие вошло Даэмону в крыло.

Звук вышел такой, что у меня всё внутри оборвалось. Глухой, влажный хруст. Кровь брызнула на белый камень, по перьям, уже почти белым, расползлось алое пятно. Даэмон качнулся, но не упал.

— Поймите, — прохрипел он, и в этом слове было столько привычного, что у меня защипало в глазах. — Мы же хотим, как лучше.

Я поднялась. Сама не заметила, как.

Свет за спиной расправился сам. Два крыла, настоящие, тяжёлые, горячие, как распахнутая печь. Они подняли меня с колен, и я закричала — не от боли, а от силы, которая рвалась наружу и требовала выхода.

И ударила.

Стеной.

Веру снесло к колонне, как щепку. Ангела, ранившего Даэмона, отшвырнуло в строй, и он покатился по белому камню, звеня доспехом. Ищейки попадали. Клинки брызнули из рук. Даже Михаил на возвышении отшатнулся и прикрыл лицо ладонью.

— Девчонка, значит, — зло выдохнула я.

Даэмон стоял рядом, зажимая рану, и смотрел на меня так, будто я только что сдала экзамен, к которому не готовилась.

— Ты светишься, — улыбнувшись через боль, сказал он.

— Ты уже говорил.

— Нет. Ты вся светишься. По-настоящему.

Я глянула через плечо. Уже большие крылья дрожали, зыбкие, как мираж над асфальтом, но они были. Мои собственные. Из света, который больше не спрашивал разрешения.

— Потом полюбуемся, — отозвалась я. — Сначала закончим.

Лера уже стояла рядом, растирая запястья. Азазель расправил плечи, и от его сгорбленности не осталось следа. Он был полон решимости и готов к бою.

— Нас четверо, — заметила Лера. — Против сотни.

— Уже нет, — ответил Даэмон.

И кивнул туда, где у края площадки стоял Рафаил.

Он вышел вперёд, медленно, как во сне. Клинок был поднят, и его острое лезвие сияло голубым. Он смотрел не на нас, а на Леру, которая собиралась с силами, на Веру, распластанную у колонны, на Михаила, который стоял с перекошенным от бешенства лицом.

— Рафаил, — тихо сказал Даэмон. — Ты правда веришь, что это правосудие?

Рафаил перевёл взгляд на него. Я видела, как ходит кадык на его горле, как побелели костяшки на рукояти.

— Нас учили, что приказ — это порядок, — проговорил он. Голос был хриплым, будто он не говорил сто лет.

— А тебя не учили смотреть, кому ты служишь? Чему ты служишь. Неужели весь свет веками будет храниться на небесах? Не ужели прощение можно только заслужить?

Пауза повисла, как тетива. Потом Рафаил медленно, очень медленно опустил клинок.

И развернулся к Михаилу.

На секунду в саду стало так тихо, что я услышала, как по перьям Даэмона стекает кровь — капля за каплей, тяжело, на белый камень.

— Ты приказывал мне охотиться на них, — сказал Рафаил. Голос его больше не дрожал. — Ты говорил, что они угрожают Небесам. Но всё, что я вижу здесь, — это суд, на котором свидетели недоговаривают правды, а приговор пишется до начала.

Михаил выпрямился. Крылья за его спиной развернулись шире, и от них повеяло той самой силой, от которой у меня заложило уши. Но теперь я смотрела на него иначе. Он больше не был архангелом из кошмаров. Он был мужчиной, у которого из-под ног уходит пол, и он готов утащить за собой всех.