Високосный год - Манук Яхшибекович Мнацаканян

— Давай, давай, — снова подтолкнула ее Сируш, — да одолеешь ты ее, говорю!

Зина рванулась к Аник, облапила, оторвала от пола, бросила ее наземь, а сама уселась рядом, всхлипнула:

— Неужто тебя в обиду дам, Гурген-джан?!

С нижнего этажа послышался визгливый голос: Сатик посылала сына за водой. Порыв ветра колыхнул покрывало на окне и стих. С шумом захлопнулась дверь Ахавни-майрик. Аник стояла, прижавшись к стене, и затуманенными глазами глядела то на Офик, то на хромую Вардуш.

— Чего вылупилась? — закричала Вардуш. — С тобой драться не собираюсь…

— Выходите, — выдавила Аник, — хоть кто-нибудь…

— Нет, нет, нет, — замотала головой Вардуш, — не пойду! Если Офик хочет, пусть идет сама.

— Нет, — сказала Офик, — я лучше с Вардуш померяюсь.

— Выходи кто-нибудь! — вытаращив глаза, закричала Аник. Вены на ее шее вздулись, словно вот-вот готовы были лопнуть.

Никто из женщин не шелохнулся.

— Вот и ладно, — сказала Сируш, — раз не идут, считай, что обеих ты и одолела. Так даже лучше.

— Ага, — обрадовалась Вардуш, — считай, что нас обеих ты одолела!

— Нет, — рыдала Аник, — пусть хоть одна выйдет!..

— Не силком же их волочить, — обозлилась Сируш.

Она притянула к себе Аник, заставила ее сесть.

— Выходит, ты их победила, так ведь?

— Выходит, что так… — пробормотала Зина.

— А ну, — не унималась Аник, — пусть выйдет кто-нибудь!

Тем временем Офик уложила заснувшего ребенка на постель и встала перед Вардуш. Обе женщины щуплые, иссохшие. Но Вардуш, даром что была хромая, шустро завертелась вокруг Офик, дробно стуча прилаженной к ноге железкой.

Офик норовила взять ее за шею, но не смогла. Тогда она вцепилась в волосы Вардуш и рванула их. Вардуш завизжала и впилась зубами в ее руку.

— Не кусайся, — орала Сируш, — отпусти!

Но кто ее слушал? Не было больше добрососедства, не было многолетней дружбы, словно никогда Офик, уходя из дому, не оставляла своего грудного у хромой Вардуш…

Офик ткнула кулаком в лицо Вардуш. У той пошла носом кровь, но Вардуш не почувствовала. Она просунула свой протез между ногами Офик, уперлась, свалила соперницу на пол и принялась ее душить.

— В городе Керчи камни рушатся… в городе Керчи камни рушатся… — приговаривала она зло.

Их еле сумели разнять.

И опять в эту ночь до самого утра стрекотала машинка Агаварда, но ни одна из женщин не прислушивалась к ее стуку.

Поутру солнце снова принялось за лужи, детишки, схвативши палки, снова стали играть в войну, по улицам задребезжали трамваи, и все как будто оставалось по-прежнему.

Только у Офик почему-то пропало молоко, да Агаварду почтальон принес повестку. Агавард, забыв прихватить палку, вышел из дому и направился куда-то.

— Чтоб вам ослепнуть! — стоя посреди двора, кричала Сатик. — Этого вы добивались? Радуйтесь теперь!..

Она продолжала кричать, хоть ни одной из женщин не было видно на скамье у парадного.

— Булик, Рафик, отстегайте их щенков, чтобы знали!..

Булик и Рафик мрачно отсиживались под окном хромой Вардуш, подперев головы руками. Никто из детей не приближался к ним.

Вечером тень от тополя легла у входа в дом, старшая девочка Офик подмела, полила парадное, и женщины по одной собрались и молча уселись на скамейке. Они сидели, не говоря ни слова, сложивши на груди руки.

— Чтоб вам подохнуть, чтоб подохнуть вам! — со слезами кричала Сатик. — Хотела бы я знать, что вам теперь прибавилось?

А женщины и сами понимали, что и впрямь им ничего не прибавится от того, что в доме не станет последнего мужчины…

— Что, что?? — прикладывал к уху ладонь свесившийся с балкона старичок-репатриант. — Что ты сказала, Сатик?

В небе исходило кровью облако, паровоз, шипя, вбежал во двор мельничного комбината, а босые мальчишки, пытавшиеся угнаться за ним, остались перед воротами комбината.

Когда Агавард вернулся домой, было уже почти темно. Женщины сидели потупившись. Агавард робко потоптался у парадного, потом промолвил:

— Что, знаете уже?

Он приблизился к скамье, протянул руку:

— Счастливо оставаться, сестрица Зина, куда отправляют — не знаю… Будь здорова, Ахавни-майрик, будь здорова, сестричка Офик, может, сразу на фронт и возьмут… счастливо, сестрица Аник, не поминай лихом, Сируш… Завтра на рассвете уезжаем… Сестрица Вардуш, будь здорова… Нет, не посчитались с моим недугом…

Женщины стали всхлипывать.

Следующим утром никто не услышал, как уходил Агавард.

А в полдень почтальон принес похоронку на Вираба. Дома была только Сатик, и он отдал похоронку ей.

1969

ИЮЛЬ

Перевод Р. Егиазаряна

К вечеру Шамрик и Баяз уложили вещи Мелкона, перебрали, все ли на месте, но Баяз все же сказала невестке:

— Перебери-ка еще разок. Как бы чего не забыли.

Шамрик вывернула содержимое вещмешка на тахту, окинула взглядом разбросанные вещи и, громко перечисляя, вновь собрала, бережно уложила в мешок нехитрое добро мужа: белье, простые и теплые носки, папиросы, спички, бумагу для письма, карандаш, семейную карточку. Баяз посмотрела на присмиревшую невестку и осталась довольна.

С бутылкой водки пришел сосед Хачатур, поставил бутылку на стол:

— Выпьем на дорогу!

И сейчас Мелкон, Хосров, двоюродный брат Мелкона, и Хачатур поднимали стаканы, бубнили что-то и медленно выпивали. Баяз глядела то на остриженного Мелкона, то на своего племянника и, честно говоря, завидовала Хосрову. Хосрова не возьмут в армию. До двадцати — двадцати пяти лет он и был-то никем: промышлял воровством. А однажды, спрыгнув на ходу с трамвая, угодил под колеса и потерял руку. Потом, неизвестно где, выучился никелировать кровати, сдружился с какими-то мастеровыми, и стали они делать кровати. Делали и продавали их, благо никелированные кровати были новинкой. Недавно Мелкон сказал жене: «Вот отложим денег — и купим. Если надо будет, переплачу, пусть не думает, раз уж двоюродный брат, по дешевке уступает».