Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

Ко второму десятилетию века вывод, который давно вырисовывался, неявно и явно, был полностью сформулирован. Реальные образы можно было привязать к мысленным более систематически, чем когда-либо казалось возможным. Хотя вывод Сюке, оправдывающий эту практику с точки зрения традиции и авторитета, был неизбежен – учитывая формулировки Тридентского собора, которые он и все остальные так хорошо знали, – его истинная суть заключается в предшествующем утверждении о познании.

рис. 100. Титульный лист Orbita Probitatis; «Деятельность художника как аллегория подражания Христу», из книги J. David, Veridicus Christianus (Antwerp, 1603)

рис. 101. «Художник, рисующий за мольбертом», из книги J. Sucquet, Via vita aeternae (Antwerp, 1630)

рис. 102. «Художник, рисующий святого», из Sucquet, Via vita aeternae

рис. 103. «Художник, рисующий Рождество», из Sucquet, Via vita aeternae

Это утверждение в размышлениях о воображении всегда лежало на поверхности, но его особый контекст у таких писателей, как Сюке, придает ему новую и острую актуальность. Если воображение неустойчиво и склонно к блужданиям, нужно полагаться на очарование формы, чтобы привлечь его внимание и остановить его свободное течение. После фиксации, пусть даже кратковременной, наложенное таким образом ограничение может постепенно усиливаться. Им можно управлять и направлять его по требуемым путям, и на каждом этапе его прохождения концентрацию можно усилить, перекрыв и удалив с внутренней сцены все боковые дороги и проулки. Естественно, могут существовать и другие способы привлекать, обуздывать и направлять воображения, но только сейчас полностью осознается примат чувственного восприятия в этом процессе. Результаты этого воплощения становятся обычным делом и отражаются в каждом мимолетном замечании: «Для того, чтобы привлечь еще больше внимания, изображения были разработаны и выгравированы теми, кто считается одними из лучших в Нидерландах», – говорится в предисловии к одной из самых популярных иллюстрированных религиозных книг семнадцатого века, «Необходимым знаниям для спасения» Юдокуса Андриса – и это не просто коммерческое хвастовство, призванное привлечь покупателей, любящих искусство.63

Но в этой увязке воображения с чувственным восприятием таится опасность. Реальные образы могут привлекать воображение и направлять его более непосредственно и эффективно, чем мысленные; но если средством привлечения служат их формальные качества, то где гарантия, что воображение не останется с чувственными удовольствиями и не задержится на этом легком этапе, вместо того чтобы перейти к следующей стадии концентрации и воссоздания? Именно этот вопрос лежит в основе многих подозрений в отношении визуальных образов, от раннехристианских оговорок до протестантской критики. Возможно, вместо того, чтобы спешить по своим мирским делам, мужчины и женщины задерживаются в церквях, привлеченные изображениями Христа и его святых; но что, если удовольствие от формы подрывает или подавляет мысль о них – ту самую мысль, которая не могла бы возникнуть без изображения? Что, если задержка вызвана цветом, линией и удовольствием от проработки анатомии, а не размышлениями о священной истории и догмах? Только когда мы присоединяемся к тем, кто испытывает или выражает сомнения подобного рода, становится очевидным полное значение описанных мною систем аннотированной иллюстрации. Буквы на картинках не только привлекают внимание к тому, что в противном случае могло бы ускользнуть от нас, они настойчиво уводят ум от привлекательного знака к наделенному смыслом означаемому; они мешают нам зацикливаться на качестве и форме тем фактом, что отсылают к означаемому. И тогда буквы уводят зрителя от того, что он или она воссоздали, вследствие чего означаемое приобретает свое изначально отсутствующее и бестелесное качество. Аннотация буквой или цифрой напоминает нам о том, что знак – это не просто указатель на обязательно понятийный архетип: на мгновение мы осознаем нелогичность присутствия, когда обнажается механика взаимоотношений между знаком и означаемым. На практике, конечно, слияние неизбежно; но каждое слово, буква или цифра на изображении представляют собой начало анализа, который никогда не может быть завершен, когда анализируется и полностью абстрактное, и полностью материализованное. Визуальный образ на странице – это не просто указатель (в значительном смысле таковыми являются буквы, цифры и слова); он способствует синтезу, который стирает абстракцию и логику дифференциации. Взятые вместе с иллюстрациями, отрывки из религиозных руководств, таким образом, обнажают ту самую напряженность, которая делает изображения неотразимыми и дает им власть над воображением: с одной стороны, рациональное восприятие отдельности; с другой – неизбежные упущения ума, способного к постижению только через переживание зримого тела.

IV

Как практика, так и теория медитации демонстрируют способы, с помощью которых мы постигаем смысловое, опираясь на наш визуальный опыт – опыт не только видимых естественных вещей, но и более или менее общепринятых форм репрезентации. В нашем сознании мы создаем образы на основе нашей памяти о виденных вещах, чтобы постичь невидимое. С реальными изображениями, конечно, задача намного проще, даже несмотря на то, что они дают больший простор для любования чисто формальными аспектами, в ущерб предписанному объекту наших мыслей.

Но независимо от того, есть ли перед нами изображение или нет, разум может постичь невидимое только посредством видимого или со ссылкой на него. Таким образом, это сводится не просто к теоретической рекомендации, средству для возвышения ума; в теориях это сводится к признанию когнитивного факта. Либо мы остаемся на уровне чистого чувства, либо конституируем понятийное в ясных категориях того, что можно постичь только визуально. Когда перед нами реальное изображение, это не так трудно; без него мы с большим или меньшим затруднением опираемся на знакомые формы. Медитация – если только она постоянно не терпит неудачу – вынуждает медитирующего раскрыть потенциал ума для наглядной визуализации. И именно в медитирующем мы наиболее ясно видим, как легко ум прибегает к построению мысленных образов, основанных на опыте, когда он ставит перед собой задачу ухватить отсутствующее и условное и задержаться на нем. Мы можем различить, как быстро и неизбежно он собирает фрагменты визуального опыта и упорядочивает их в четкие и, по-видимому, связные картины, на которых мысленный взор может сфокусироваться и остановиться.64 Почему он должен это делать и каковы последствия для возникновения индивидуальных представлений о конституирующих и оживляющих силах разума – это опять же вытекает из старой теории.

Именно так некоторые неоплатоники третьего века решили проблему, которая уже тогда волновала христианские общины и которой предстояла необычайно долгая жизнь:

Не думайте, что философы почитают камни и изображения (eidōla) как богов. Ибо так как мы, живые существа, не способны достичь восприятия и ощущения бестелесных и