Сила образа. Восприятие искусства в Средние века и раннее Новое время - Дэвид Фридберг

нематериальных сил, то их изображения были изобретены, чтобы служить воспоминаниями, чтобы те, кто видит такие вещи и почитает их, могли прийти к представлению о бестелесных и нематериальных силах.65

Этот характерный взгляд следует сопоставить с гораздо более известным изложением в «Олимпийской речи» Диона Златоуста, написанном примерно за сто лет до того. Речь идет «об изначальном сознавании божества», и не кто иной, как Фидий, привлекается к ответственности за его представление о божественном. Его сурово допрашивают:

Однако создал ли ты изображение, подобающее природе божества, и достойный ее облик, использовав прелестнейшие материалы и показав нам воочию образ человека сверхъестественной красоты и величия, но все же только человека…66[91]

Спрашивающий продолжает тему высшего искусства:

Ведь прежде мы, ничего ясно не зная, создавали себе самые различные образы и каждый в меру своих сил и дарований воображал себе то или иное божество по чьему-нибудь подобию, как бывает в сновидении; и если даже мы порой слагали воедино мелкие и незначительные образы, созданные прежними художниками, то не слишком верили им и не закрепляли их в уме67. Ты же силой своего искусства… столь божественным и блистательным (thespesion kai lampron doxan) представил ты его, что всякому, кто его раз увидел, уже нелегко будет вообразить его себе по-иному.68

Вот как Фидий отвечает:

Мужи эллины! Это – величайший по значению суд из всех, когда-либо бывших. Ведь не о власти, не об управлении каким-либо одним городом, не о числе кораблей и пехотных воинов, не о правильном или неправильном ведении дел должен а теперь держать ответ, нет – о всемогущем божестве и об этом его изображении: создано ли оно пристойным и подобающим образом, достигло ли оно той степени человеческого искусства в изображении божества, какая человеку вообще доступна, или же оно недостойно его и ему не подобно. … В самом деле: смысл и разумение сами по себе недоступны для воображения ни ваятелю, ни живописцу, и никто не может ни узреть их, ни изучить; но в чем возникает смысл и разумение, мы уже знаем не по догадке, а с достоверностью: это – человеческое тело, и к нему мы и прибегаем, уподобляя его как хранилище разумения и смысла божеству и стремясь за неимением образца наглядно показать неизобразимое и незримое через зримое и поддающееся изображению, воздействуя на ум с помощью символов (symbolou dynamei chromenoi); при этом мы поступаем лучше, чем некоторые варвары, которые, говорят, из низменных и нелепых побуждений изображают божество в животном виде. … Было бы ничуть не лучше, если бы людям не показали воочию статуи или изображения богов и если бы – как, быть может, кто-нибудь полагает – нам следовало обращать взор только к небесным явлениям. Конечно, всякий разумный человек почитает их и верит, что они суть блаженные боги, зримые издалека; однако из-за первоначального знания божества всеми людьми овладевает мощное стремление чтить божество и поклоняться ему как чему-то близкому, приближаться и прикасаться к нему с верою, приносить ему жертвы, украшать его венками. Подобно тому как маленькие дети, разлученные с отцом или матерью, тяжко тоскуя и стремясь к ним, часто в своих сновидениях к ним, отсутствующим, протягивают руки, – так и люди обращаются к богам, любя их за их благодеяния, и стремятся любым способом подойти к ним ближе и вступить с ними в общение.69

Найдется не так много более глубоких или трогательных отрывков о сложных отношениях между высшим искусством, создателем и зрителем, но их значение здесь заключается в ясном и убедительном изложении, во-первых, необходимости придать божественному форму, наиболее хорошо известную нам, – человеческую форму; и, во-вторых, аффективных последствий такого поступка. Этот пассаж интересен не только изложением проблемы репрезентации невидимого и невообразимого бога (эта проблема, в любом случае, просто хрестоматийна: всякая репрезентация по самой своей природе визуально артикулирует невидимое). Это также вынуждает нас обратиться к следующему вопросу: на каком основании мы реагируем на воспроизведенные формы, которые мы сопоставляем со своим опытом, и, в частности, опытом и знаниями о форме человека?

V 

Когда Фрейд пытался оправдать тенденцию приписывать жизнь неодушевленным объектам (в своем обсуждении анимизма в «Тотеме и табу»), он процитировал следующий отрывок из третьего раздела «Естественной истории религии» Юма: «Люди обладают общей склонностью представлять все существующее подобным себе и приписывать каждому объекту те качества, с которыми они близко знакомы и которые они непосредственно осознают»70[92]. Но эти слова применимы не только к неодушевленным предметам; они указывают на то – более того, подчеркивают, – как мы спонтанно и неизбежно стремимся наделить репрезентацию признаками знакомого. Именно из-за этого мы ведем себя так, как трогательно описал Дион Златоуст, и именно в этих категориях нам, вероятно, следует понимать все поведение в присутствии образов. Вот почему руководства по медитации настаивают на интимном и знакомом (на протяжении всех их страниц мы отмечаем стремление свести описание к тому, что несомненно знакомо). Вот почему в центре легенд о чудотворных образах так часто оказываются изображения с признаками или поведенческими предрасположенностями, стыдливо низкоуровневыми, интимными и повседневными.

Но восприятие образа в категориях интимного и знакомого зависит, в первую очередь, от восприятия сходства. Как бы мы ни ошибались в этом восприятии71, мы сопереживаем изображению, потому что оно имеет или демонстрирует тело, похожее на нас самих; мы чувствуем близость к нему из-за его сходства с нашим собственным телосложением и телосложением наших соседей; мы страдаем вместе с ним, потому что оно несет на себе следы страдания. Мертвый Христос пробуждает нашу скорбь еще больше, потому что он показывает смерть в понятиях и формах, знакомых большинству из нас. Если мы вынуждены сосредоточиться на изображении или если нам навязывают признаки жизни и мучений (как в случае с изображением крупным планом или поясным изображением), сопереживание может быть еще более непосредственным и сильным. Когда перед нами нет никакого изображения, мы можем проявить сострадание, только пересмотрев мысленные образы на основе того, что мы видели и знали. У ума нет выбора: он погружается в визуализацию, чтобы постичь все, кроме чисто экстатического, силлогистического и арифметического (и даже тогда трудно постулировать полный отказ от визуализации такого рода). Видение изображения останавливает это нисхождение, потому что заменяет попытку внутреннего визуального конструирования. Но поскольку мы знаем, что конструирование основано на накопленном опыте, когда мы видим перед собой эмоциональный образ, мы реагируем на него в категориях, которые в большей или меньшей степени можно понять только на