Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

проект отменял практику коллективного отцовства, поручив судье выбирать одного мужчину в качестве отца ребенка. Наконец, как в Кодексе 1918 года, так и в первых двух проектах Наркомата юстиции предусматривалось, что члены семьи могут обращаться друг к другу за поддержкой в случае необходимости. Кодекс и первые два проекта трактовали семью широко, охватывая все отношения по прямой восходящей и нисходящей линии (дети, родители, бабушки и дедушки), а также братьев и сестер. В проекте 1925 года, направленном на подрыв значимости семейной ячейки, юридическое определение семьи было сужено и включало только родителей и детей, таким образом, большая расширенная семья была заменена меньшей нуклеарной ячейкой с точки зрения юридически закрепленных обязательств и ответственности[577].

К 1925 году увидели свет, прошли обсуждение и критику четыре варианта нового Семейного кодекса[578]. С каждым проектом юристы все ближе подходили к цели «свободных отношений». Окончательный проект, который сводил на нет и закон, и семью, предлагал советским гражданам рассматривать регистрацию брака как не более чем средство доказательства того, что брак действительно существует. Он сохранял гражданский брак, но распространял все значимые права брака на людей, состоящих в фактическом сожительстве. Передав спорные разводы из судов в органы ЗАГСа, проект лишил закон последних остатков власти над расторжением брака, тем самым ограничив как власть закона, так и прочность брачного союза. Кроме того, он еще больше подрывал институт семьи, сокращая юридические обязательства ее членов. Проект значительно сократил Кодекс 1918 года; Пашуканис призывал юристов подстричь «буржуазные заросли», и действительно, целые разделы были исключены[579].

В то же время каждый последующий проект свидетельствовал о все большем осознании социальных проблем НЭПа. Окончательный вариант Кодекса предоставлял защиту женщинам, состоящим в фактическом сожительстве, давал домохозяйке право на имущество, приобретенное на зарплату мужа, распространял алиментные права на безработных, легализовал усыновление – все эти положения были призваны оградить женщин и детей от негативных последствий НЭПа. Ответ юристов на проблемы беспризорности, нестабильности семьи и уязвимости женщин был идеально продуман, чтобы исправить эти социальные беды, не изменяя при этом своей приверженности цели свободного союза. Проект пытался «защитить слабых и уязвимых», не умаляя, по словам Раевича, полной «свободы заключения и расторжения брака»[580]. Окончательный вариант Кодекса стал результатом работы двух групп: тех, кто надеялся освободить брак от всех ограничений, и тех, кто стремился защитить женщин. Признание брака де-факто представлялось идеальным компромиссом, обеспечивая защиту женщин и одновременно поддерживая возможность свободных отношений. Проект нового Семейного кодекса 1925 года, представленный на всенародное обсуждение, отражал уверенность обеих групп в том, что можно решить социальные проблемы, обойдясь без воскрешения традиционных семейных уз.

6

Сексуальная свобода или социальный хаос: Дебаты по поводу Кодекса 1926 года

Арон Сольц: Мне кажется, что предлагаемый НКЮ проект закона является лишь формальным «шагом вперед», ничего общего не имеющим с теми действительными шагами вперед, которые мы должны делать в области культуры, организации жизни и нашего строительства.

Николай Крыленко: Итак, т. Сольц хочет того, что уже имеется сейчас. Эти бесчисленные приходящие к нему бабы с ребятишками, жены, жалующиеся на коммунистов, и коммунисты, убегающие от жен, строительные рабочие, приходящие с жалобами на подрядчика (хотя о строительных рабочих в настоящем проекте не следует говорить, ибо они жаловались не на закон о браке и семье, а на невыплату зарплаты), – одним словом, все те, которые к нему ходят и протестуют против действующего положения, разве они протестуют против проекта? В чем же дело? Значит, действующее положение надо отменить? Что т. Сольц хочет изменить? Проект, который не вошел в жизнь, или действующий закон?

Сольц: И проект и действующий закон.

Крыленко: Как вы хотите его изменить?.. Так и скажите, т. Сольц: давайте законом установим единождный брак. Право только единожды вступать в брак. Вот чего вы хотите? Так или не так?

Сольц: Не так.

Крыленко: Нет, так. <..> что же мы с вами даром или недаром называем себя марксистами, когда говорим о том, что запретительными нормами с определенными явлениями в быту бороться нельзя.

Сольц: Я не предлагал этого.

Крыленко: Тогда скажите конкретно, что же вы предлагаете?[581]

К октябрю 1925 года окончательный проект нового Семейного кодекса был утвержден Совнаркомом и представлен на ратификацию Центральному исполнительному комитету (ВЦИК). Юристы потратили два года на согласование приемлемого проекта, отбросив по меньшей мере три предыдущих варианта в попытке удовлетворить различные потребности и интересы. И все же, окончательный проект, представленный 434 делегатам ВЦИК, продолжал вызывать дебаты[582]. После нескольких дней бурного обсуждения делегаты не смогли договориться даже о том, ставить ли его на голосование. Радикальные сторонники кодекса рвались голосовать. Дмитрий Курский, старый большевик, участвовавший в создании народных судов в 1918 году и занимавший в настоящее время пост народного комиссара юстиции, указывал на то, что в губернских и уездных исполнительных комитетах Советов и в прессе было проведено достаточно обсуждений[583]. Но консервативные делегаты настаивали на дополнительном обсуждении: уездные и волостные советы, женские организации, местные газеты еще не рассматривали этот вопрос. Член Политбюро и президент ВЦИК Михаил Калинин и член партии и директор Института Маркса и Энгельса Давид Рязанов предложили передать Кодекс на местный уровень в надежде, что его наиболее радикальные положения будут смягчены консерватизмом крестьянства. Калинин прикрыл свою цель призывом к демократии: «Наша главная задача – привлечь рабочих и крестьян к участию в законодательном процессе»[584]. Юрий Ларин, член партии, инициировавший пересмотр Семейного кодекса в 1923 году, и сторонник окончательного варианта, резко ответил его консервативным критикам: «Если мы принимаем решение по кодексу только на основе большинства голосов в деревнях, в сходах, то мы отнимаем руководство страной у партии, у авангарда и передаем его самым отсталым, длиннобородым деревенским старейшинам, к которым, кажется, принадлежит и товарищ Рязанов»[585].

Многие делегаты ВЦИК 1925 года разделяли оговорки Калинина. Из основных ораторов около 60 % выступали против Кодекса по моральным соображениям, причем 35 % из них отождествляли свои интересы именно с крестьянством. Только 20 % выступавших поддержали проект без оговорок, и это были в основном юристы, которые помогали его составлять[586]. И Калинин, и Ларин разделяли мнение о том, что население, и в первую очередь крестьянство, не готово принять Кодекс. Калинин надеялся на это, Ларин опасался.

После длительных дебатов ВЦИК принял решение вернуть кодекс на дальнейшее обсуждение. С октября 1925 года по ноябрь 1926-го, когда кодекс был вновь рассмотрен и окончательно ратифицирован ВЦИК,