Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

общая черта: чуткое и зачастую сугубо личное отношение к проблемам и трудностям женщин. Среди членов группы были ведущие партийные активистки, такие как Вера Лебедева, руководитель Отдела охраны материнства и младенчества (ОММ), а также многие крестьянки и представительницы рабочего класса. Крестьянки и работницы, в большинстве своем необразованные, не участвовали в интеллектуальных и юридических спорах, но тем не менее отстаивали практические интересы женщин. Они резко осуждали ораторов из крестьян, в своих выступлениях изображавших женщин хитрыми и жадными созданиями. Однако они не были феминистками: вопрос освобождения женщин от традиционных семейных ролей не был им близок. В основе их страстных описаний бедственного положения женщин лежала вера в то, что женщина нуждается в защите крепкого, стабильного брака, чтобы создать семью. Женщин, утверждали они, следует освободить от социальных последствий новой сексуальной свободы мужчин.

Фактический брак

Различия в ценностях, которые эти четыре группы придавали браку и семейной жизни, наиболее ярко проявились в ходе бурного обсуждения брака де-факто, поскольку это положение, как никакое другое, напрямую бросало вызов основному, традиционному представлению о браке. Крестьяне занимали наиболее прямолинейную позицию. Они выступали за четкую, недвусмысленную регистрацию брака и решительно отказывались признавать фактическое сожительство. На своих сельских собраниях они приняли следующие резолюции: «Законным браком считать только зарегистрированный брак» и «В целях более точного и удобного учета и скорейшего установления отцовства регистрацию браков признать необходимой»[603]. Один из крестьянских делегатов сессии ВЦИК 1926 года сказал о проекте: «Деревне это не нужно. Деревня требует стойкого закона, который не шатался бы. Деревня требует, чтобы жених и невеста зарегистрировались, а не так, что сегодня связался с одной, завтра с другой, – а суд признает все это браком»[604]. Другой крестьянский делегат спросил просто: «Разве в деревне у нас такое положение, что там можно проповедывать свободный брак? Возьмем наши окраины. Мы имеем там 95 % неграмотного населения, которое живет, в своем большинстве, в условиях натурального хозяйства, родовых отношений. Вы здесь проповедуете о том, что всякое сожительство должно считаться браком. Это можно сказать только для маленькой группы сознательных граждан – для таких, как т. Крыленко»[605].

Крестьяне были глубоко обеспокоены тем, что брак де-факто подорвет экономическое единство хозяйства. Имущество двора было совместным, и крестьяне опасались, что социальная нестабильность приведет к обнищанию или распаду двора. Архангельские крестьяне в резолюции, которую Курский счел «чрезвычайно характерной», высказались за необходимость ограничения раздела в интересах хозяйства. В других деревенских резолюциях выдвигались аналогичные требования, в том числе необходимость ограничения разводов и обязанностей домохозяйства по выплате алиментов. В одной из резолюций особо отмечалось, что женщина, состоящая в незарегистрированном браке, не должна иметь права на раздел[606]. Крестьянин Мариненко, делегат сессии ВЦИК 1925 года, представившийся как «выходец из темных земель, из далекой и одинокой губернии», изложил свои возражения очень просто: «В моей губернии этот план нас не устраивает. Он приведет к разорению семьи»[607]. Другой крестьянин разразился тирадой против нахлебников, паразитов и коварных женщин. Он утверждал, что признание фактического брака приведет к бесконечной юридической путанице и неравенству. Женщины будут использовать закон в своих интересах. Под смех других делегатов он объяснил: «Вы несколько раз ходите в клуб, помогаете женщине разобраться в политическом вопросе, а в следующий момент оказываетесь в суде»[608].

Многие крестьяне считали, что брак де-факто приведет не иначе как к социальному и моральному хаосу. В резолюции крестьян Архангельска говорилось, что фактический брак будет способствовать в деревне «разврату и другим вольностям»[609]. Волков, крестьянский делегат сессии ВЦИК 1926 года, высмеивал мнение о том, что фактический брак – это положительное явление. «Деревня стоит за то, чтобы того развала, какой у нас существует в городе в брачных отношениях, не допустить в деревне, – твердо заявил он. – Что будет, если 85 % населения – крестьянство – будет заниматься теми же вещами, какими вы заняты в городе? Мы потонем в этом хаосе»[610]. Многие крестьяне выражали глубокое недоверие к городской жизни и подчеркивали необходимость строгой морали, крепких семейных уз и четкого определения брака.

Протекционисты также выступали против признания фактических браков, хотя и не разделяли консерватизма крестьян. Эта группа, в которую входили такие известные деятели, как старый большевик и действующий прокурор Верховного суда СССР П.А. Красиков, нарком здравоохранения Н.А. Семашко, Давид Рязанов, Арон Сольц и другие, занимавшие важные судебные и партийные посты, считала, что семья со временем отомрет. В отличие от крестьян, они предвкушали приход социалистического общества. Но они с сознательно марксистских позиций утверждали, что новый кодекс не соответствует экономическим реалиям страны. Красиков утверждал, что семья по-прежнему выполняет важнейшую функцию распределения богатства между ее членами: молодыми и старыми, мужчинами и женщинами, трудоспособными и нетрудоспособными. Брак и семья имели «чрезвычайно важное значение», пока в обществе еще не было «полного обобществления средств производства и средств потребления». В свете «недостаточного развития наших общественно-производительных сил» изменение законов о браке и семье принесло бы больше вреда, чем пользы[611].

Сольц утверждал, что Кодекс был основан на «идеалистических принципах» сексуальной свободы и свободы от вмешательства государства. Но эти принципы могут быть реализованы только в коммунистическом обществе будущего. Сольц мрачно заметил: «Мы разрушаем семью, не принимая на себя ее материальных обязанностей»[612]. Заместитель председателя Верховного суда М.И. Васильев-Южин также считал проект «преждевременным». Он обвинил Крыленко в том, что тот был «неисправимым утопистом», «идеалистом», который «безгранично верил в силу разрабатываемых им законов, хотя они и не имеют прочной материальной базы». «Я старый марксист и революционер, – заявил Васильев-Южин. – Как старый марксист, я привык рассматривать явления с точки зрения их развития и движения. Все, что мы хотим сейчас, еще невозможно»[613].

Другой протекционист, И. Кондурушкин, указывал на многочисленные практические проблемы. Признание фактического брака привело бы к бесконечным спорам между супругами, которые пришлось бы разрешать судам. Новый Кодекс был несовместим с потребностями крестьянства, все еще занятого мелким товарным производством. А государство еще не могло обеспечить всех нуждающихся. Кондурушкин откровенно говорил: «…развал семьи в данный момент это значит: увеличение количества беспризорных, рост преступности, а может быть, и увеличение случаев детоубийства, и, конечно, церковных браков в деревне». Кондурушкин лаконично подытожил: «…новый проект хотел обогнать экономику, историю»[614].

Учитывая отсталость производственных отношений, протекционисты подчеркивали важную социальную роль брачного договора. Красиков утверждал, что брак – это прежде всего общественное, а не частное дело, и его основы необходимо укреплять и пропагандировать[615].