Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман

все же Бранденбургский колебался: стоило ли вообще стремиться к стабильному браку? На сессии ВЦИК 1925 года он заявил: «Мы не должны стремиться к высокостабильной семье и смотреть на брак под этим углом зрения. Укрепление брака и семьи – затруднение разводов – не ново, а старо: это было и в буржуазном праве»[627].

Аргументы Бранденбургского выявили глубокую неопределенность в отношении фактического брака. Соответствовал ли он стабильному, зарегистрированному браку, которому было отказано в правовом статусе из-за буржуазного лицемерия государства? Или же он был менее стабилен, чем зарегистрированный брак, являясь продуктом социальной дезинтеграции, сигнализирующим о необходимости большей правовой защиты женщин? Или же он представлял собой более свободную, более развитую форму отношений между мужчинами и женщинами? В зависимости от своих рассуждений Бранденбургский представлял брак де-факто то равноценным зарегистрированному браку, то хуже, то лучше него. В разное время он сознательно или бессознательно проводил все варианты. Эти противоречия как нельзя лучше отражают столкновение социалистическо-либертарианской традиции с условиями того времени.

Крыленко был наиболее последовательным представителем либертарианской точки зрения. В отличие от протекционистов, которые рассматривали брак как социальный институт, Крыленко считал его сугубо личным выбором. «Хочешь – регистрируйся. Не хочешь – не регистрируйся», – объявлял он. Крыленко отметил, что Кодекс 1918 года определял «действительный брак» регистрацией в ЗАГСе. «А что такое действительный? – задался он вопросом. – Фактический брак не является действительным в юридическом смысле, но он является таковым в смысле жизни». Нелепо утверждать, как это делали критики Кодекса, что брак должен быть благословлен советской властью вместо церкви[628]. Он приветствовал потенциальное исчезновение регистрации: «Мы не можем защищать обязательную регистрацию в коммунистическом обществе. Если мы и сохраняем ее сейчас, то только как средство для чего-то другого, а не потому, что она имеет какую-то собственную ценность». В настоящее время регистрация была законным средством самозащиты для женщин, досадной необходимостью в условиях бурного перехода к коммунистическому обществу[629].

Либертарианские взгляды Крыленко разделяли и Преображенский, и правовед Ф. Вольфсон. Вольфсон утверждал, что советское право отличалось от буржуазного именно тем, что не стремилось защитить, сохранить или стабилизировать семью. «Эта задача неосуществимая и бесцельная», – утверждал Вольфсон. Целью кодекса была защита женщин в переходный период, «а не защита семьи как таковой»[630]. Преображенский утверждал, что для продвижения советского общества к социализму приходится вести борьбу «за то, чего еще нет». Он оскорбительно заметил, что противниками Кодекса были в основном мужчины, «пахнущие „Домостроем“», реакционным семейным законодательством царского периода[631].

Группа женских интересов была меньше озабочена техническими аспектами закона, чем изложением своих твердых взглядов на советскую социальную жизнь. Ее члены разделяли озабоченность протекционистов распадом семьи и высоким уровнем разводов, но расходились с ними во мнениях по вопросу признания фактического брака. Вера Лебедева, глава ОММ, с гордостью объявила, что осталась «на „крайне правом“ фланге», выступая против проекта[632]. Женотдел официально поддержал его. Однако большинство женщин, участвовавших в дебатах, не касались конкретных положений проекта. Из семи женщин, выступавших на сессии ВЦИК в 1925 году, только одна однозначно высказалась за признание фактического брака; остальные ограничились высказываниями о необходимости ужесточения норм сексуального поведения. Из десяти женщин, выступавших на сессии ВЦИК 1926 года, четыре поддержали признание брака де-факто, две высказались против, а четыре не затрагивали этот вопрос. Однако более половины из них сосредоточились на социальной нестабильности и проблемах, с которыми сталкиваются женщины при взыскании алиментов[633].

Одна из делегаток сессии ВЦИК, выступавшая за ратификацию нового кодекса, заметила, что признание фактического брака является прекрасным средством защиты женщин в то время, когда государство не может этого сделать[634]. Другая высказалась за признание, но сомневалась, что закон сам по себе может решить проблемы социальной жизни. Она утверждала, что стране нужны детские дома, а не «судебные процессы»[635]. А работница спиртовой фабрики написала: «Думаю также, что надо расширить сеть детучреждений, чтобы женщины перестали бояться развода и охотиться за алиментами»[636].

Многие женщины выступали против признания фактического брака и упрощенной процедуры развода. Учитывая неспособность государства взять на себя бремя воспитания детей, они боялись разводов и рассматривали признание брака де-факто как прямую угрозу собственной экономической безопасности. Десять заводских работниц написали письмо, в котором предлагали, чтобы только два типа женщин имели право на алименты: законная бывшая жена и женщина, открыто живущая с мужчиной, у которого нет другой семьи. Любая женщина, которая сознательно вступает в связь с женатым мужчиной, не заслуживает алиментов. Женщины, имевшие сексуальные отношения со многими мужчинами, не заслуживали выплат даже «ради куска хлеба»[637]. Одна работница лесопильного завода писала: «Я считаю, что женщинам, имеющим сношения с несколькими лицами, присуждать алименты не следует: раз не знает, кто отец ее ребенка, – пусть сама его и воспитывает». И добавила: «Такие женщины не лучше уличных проституток, а алименты их еще больше развращают»[638].

Позиции женщин в дебатах показали, что экономические и правовые интересы не у всех женщин одинаковы. Интересы одиноких и замужних женщин часто расходились из-за их разных отношений с мужчиной-кормильцем. Если признание фактического брака было выгодно одиноким женщинам, то для замужних оно представляло прямую угрозу. Однако даже те женщины, которые поддерживали признание фактического брака, не принимали его как новую, эмансипирующую форму брака. Учитывая трудности, с которыми сталкивались женщины как матери-одиночки, их практический опыт подсказывал им, что брак де-факто эмансипирует только мужчину.

Что такое брак?

Многие участники дебатов были обеспокоены тем, что в новом Семейном кодексе отсутствует определение фактического брака. В случае спора между сторонами у судов не будет критериев, по которым можно будет определить, существует ли брак на самом деле. Красиков прямо спросил: «Если у нас есть зарегистрированные и незарегистрированные браки, то кто будет решать, что такое брак?»[639] В проекте кодекса, предложенном НКВД, брак определялся как «неограниченное сроком добровольное сожительство, сопровождающееся всеми юридическими последствиями, основанными на свободном договоре мужчины и женщины», но это определение подверглось резкой критике со стороны Крыленко и других. Против него выступали и Совнарком, и Женотдел. Женотдел выступал против любого определения, опасаясь, что оно будет использовано для исключения некоторых женщин из-под защиты закона. Совнарком хотел заменить слова «неограниченный срок» на фиксированный минимум времени[640]. Правовед Е. Розенберг глубоко изучил этот вопрос. Он писал, что если проект отвергает регистрацию как единственное средство определения брака, то необходимо создать новое определение. Ни наличие любви, секса, общего хозяйства, ни беременность сами по себе не являются достаточным