Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

уже ставшего компаньоном для меня и со мной, отца других, и так успешно служившего в банке Ардиньо… и один Господь знает, что он много лет никогда не забывал ночью и утром произнести молитвы, стоя на коленях в своей комнате… И в то же самое время [моя дочь] Антония была в постели, смертельно больная, и средний мальчик с ней, и он умер там. Как разрывалось мое сердце, когда плакали младшие и их мать, сама не здоровая и не сильная, слыша слова старшего мальчика. И теперь все они трое мертвы!»[634].

Письмо Сера Лапо Маццей к его другу Франческо Датини из Прато — одно из бесчисленных пронизанных горем свидетельств общеевропейской трагедии, принесенной Черной Смертью, которая началась в Италии в 1347–1348 гг. В Прато после первой и нескольких последующих вспышек эпидемии число «очагов» (домохозяйств) сократилось с 4000 в 1310 г. до 950 в 1427 г. В местности вокруг Прато урон был несколько меньше: с 1630 домохозяйств в 1300 г. до 943 в 1420-е годы[635]. Эпидемия 1363–1364 гг., названная «детской чумой», уничтожила немного домохозяйств, но унесла огромное количество младенцев и маленьких детей. Еще одна вспышка, уже на рубеже столетия, имела те же последствия. К 1420-м годам выжившее население Прато состояло по преимуществу из взрослых[636].

На протяжении 1347 и 1348 гг. первая волна Черной Смерти расползалась по Европе, достигнув Британии в 1349 г. В некоторых районах английской сельской местности засвидетельствованная смертность достигала 65%. Документы типичной деревни в Лестершире, Кибворт Харкорт, показывают сокращение размеров домохозяйств в среднем от пяти человек до менее четырех[637]. Многие семьи вымерли. В некоторых случаях пустела вся деревня.

От Сицилии до Ирландии города и деревни наблюдали повторение сцены во Флоренции, изображенной Боккаччо (Декамерон. Первый день): «выносили мертвые тела из домов и клали их у порога, где их, выставленных во множестве, мог увидеть, особливо утром, любой прохожий; затем посылали за носилками, а если таковых не оказывалось, то клали трупы на доски. Бывало, что на одних носилках несли два или три тела, и весьма нередко можно было видеть на одних носилках жену и мужа, двух, а то и трех братьев, отца и сына и так далее»[638]. Уцелевший человек из Сиены писал: «Отец покидал сына, жена мужа, один брат другого, потому что болезнь, казалось, настигала через дыхание и зрение. Были вырыты огромные канавы и глубоко заполнены громадными кучами мертвых. И я, Аньоло ди Тура, похоронил пятерых моих детей моими собственными руками, и многие другие поступали так же»[639].

Купец из Прато, Франческо Датини, потерял отца, мать и одного из двух своих братьев при начале эпидемии в 1348 г.; во время повторного пика в 1399 г., который убил детей Сера Лапо Маццей, Франческо пережил утрату одного друга и делового партнера за другим: партнера в банке Болоньи, двух партнеров в Прато, своего нотария, партнеров в Пизе и главы отделения его компании в Генуе[640]. Петрарка писал из Пармы своему другу в Авиньон: «Как мне начать? Куда обратиться? Повсюду горе, террор повсюду… Я не оплакиваю не небольшие несчастья, но тот ужасающий 1348 год, который не только украл у нас наших друзей, но и украл у мира его людей. И если этого было не достаточно, теперь этот следующий год пожинает оставшихся, и срезает своим смертоносным серпом то, что уцелело при буре. Будущее, поверишь ли ты в то, что мы, пережившие это, едва ли можем принять? Мы бы подумали, что нам снится, если бы не свидетельства наших открытых глаз. Где теперь дорогие друзья, где любимые лица, где нежные слова, веселая и тихая беседа?»[641]

Во все последующие века Черная Смерть оставалась главным историческим примером человеческих бедствий, метафорой несчастья и сложнейшей медицинской загадкой. Как могла начальная вспышка эпидемии распространиться так далеко и так быстро, и почему повторные вспышки происходили нерегулярно? («А ведь уже двадцать лет, как по всем странам она свирепствует, мешкая иногда или обходя некоторые места, но нигде до конца не угасая. Кажется, ушла, — писал отчаявшийся Петрарка, — но идет назад, обрушиваясь на до времени возвеселившихся»[642]). Современная наука, все еще ломающая голову над некоторыми аспектами эпидемии Черной Смерти, сделала два важных добавления к этой картине. Первое — это оценка демографической ситуации: установлено, что в тот момент, когда разразилась чума, рост населения, отмечаемый в XII–XIII вв., во многих местах уже прекратился и даже началось сокращение прироста. Перенаселение и неблагоприятные экономические факторы создали негативные демографические тенденции, свой грубый вклад в которые внесла чума.

Второе открытие заключается в том, что невзирая на действовавшие в регионе демографические и экономические факторы, ошеломляющий удар не заставил мир остановиться. Напротив, механизмы брака и деторождения быстро приспособились к этой катастрофе. Способность семьи как института быстро восстанавливаться не уменьшила трагедию, но она совершила поразительный подвиг, ограничив ее долгосрочные последствия.

Исследование Д. Херлихи Импрунеты, сельской округи Флоренции, и изучение нескольких деревень Мидленда рядом английских ученых пролили свет на процесс восстановления общества после первой вспышки чумы и ее многочисленных, иногда локальных, повторений. В Импрунете Д. Херлихи выявил тенденции развития до и после Черной Смерти, которые подтверждали гипотезу об уже начавшемся процессе сокращения населения[643]. Тоскана, частью которой являлась Импрунета, была одним из наиболее развитых по технике сельского хозяйства районов Европы. В поместьях, принадлежавших церкви — пятая часть всей области — преобладала трехпольная система. Налоговые списки дают основания полагать, что урожай пшеницы составлял сам-шесть, очень неплохой показатель для Средневековья и нескольких последующих столетий. Тем не менее нотариальные записи обнаруживают, что перед Черной Смертью многие мелкие крестьяне Импрунеты были вынуждены продавать свою пшеницу, масло и вино вперед, иногда даже на несколько лет вперед, и что цены, определявшиеся покупателями, содержали ростовщический процент[644].

Анализ населения Импрунеты, занятого в сельском хозяйстве, выявляет разделение на три класса: арендаторы, обрабатывающие землю, которая принадлежит церкви или живущему во Флоренции аристократу; мелкие независимые крестьяне, которые составляют большинство — немногим более половины; издольщики (mezzadri), выплачивающие долю урожая, по договоренности с владельцем земли — пятая часть всего местного крестьянства[645]. Парадоксально, но последние часто бывали лучше обеспечены, чем независимые крестьяне; эта ситуация тесно связана с сокращением населения в Северной Италии в XIV в. Землевладельцы предоставляли издольщикам землю, зерно, орудия труда и животных; издольщики не платили ренту или проценты, и в налоговых документах стояли ниже всех[646]. Когда урожай был хорошим, они оказывались в выгодном положении, которое,