Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

к концу 1349 г. только одна пятая держаний была свободна. Остальные были разобраны сыновьями, братьями или племянниками, не пришлось даже наделять дочерей. Повторные вспышки чумы в 1354, 1361 и 1376 гг. унесли новые жизни, и найти наследников стало труднее. В одной семье за другой мужская линия прекращалась, и земля переходила к зятю и приемным наследникам. Средний размер держаний вырос с 12 акров перед чумой до 24 акров после нее[658]. Удивительно, но новые арендаторы, которые могли бы разделить большие держания между двумя сыновьями, предпочитали передавать их нетронутыми старшему сыну. Причина этого, вероятно, заключалась в том, что ранее неотчуждаемые общинные земли теперь оказались на рынке, и новые, более высокие размеры оплаты труда создавали капитал для покупки земли младшими сыновьями или для них.

Было ли типичное восстановление от катастрофы столь гладким и свободным от социальных трений, как подсказывают приведенные примеры? Парижский хронист Жан де Венетт отрицает это: «Мир изменился не к лучшему, а к худшему Потому что люди стали еще более алчными и скупыми, чем раньше, даже при том, что они владеют значительно большим. Они стали более завистливы и чаще беспокоят друг друга судебными тяжбами, скандалами, ссорами и жалобами»[659]. Некоторые данные об английских деревнях подтверждают наблюдения французского писателя. Дж. А. Рафтис обнаружил, что в Варбойзе 31 семья исчезла после первой вспышки чумы, а несколько других семей прожили лишь еще одно поколение[660]. Держания временно остались свободными, но вскоре в судебных документах начали появляться новые фамилии, причем в большем количестве, чем число исчезнувших. Дж. А. Рафтис отметил также увеличение числа насильственных преступлений в 1360-е годы: нападений, «неповиновений» должностным лицам, «протестов». В Холивел-кум-Нидингворт за чумой не последовало каких-либо заметных признаков беспорядков, но вкус к судебным тяжбам при защите или претензиях на имущество проявился во всех слоях населения, и иногда приводил к незначительным проявлениям насилия[661]. Другое исследование Дж. А. Рафтиса, касающееся деревни Апвуд в Хантингдоншире, показало рост числа случаев небрежения работой на господском домене, нарушений имущественных прав лендлорда и соседей-крестьян, ссор и нападений — показатель того, что в десятилетия, последовавшие за 1360 г., «над деревней висела атмосфера беспокойства»[662].

После первой вспышки Черной Смерти исчез один из давних институтов английской деревни: практика личного поручительства, предоставления гарантий жителю той же деревни. Хотя З. Рази нашел, что непосредственно после чумы в Хейлсовене она продолжалась, в других местах от нее отказались. Дж. А. Рафтис объясняет это следующим образом: «Поскольку поручительство за другое лицо было, по обычаю, свободным выбором индивида, мы должны предположить, что крестьяне больше не хотели поддерживать друг друга таким способом». Вместо поручительства умножились местные постановления, которые усердно проводились деревенскими властями в жизнь и предусматривали суровые наказания за нарушения прав и другие проступки[663].

Если чума сама по себе не вызвала социальных беспорядков, то ее последствия их стимулировали. Исследование Р. X. Хилтоном восстания Уота Тайлера в 1381 г. указывает, что за непосредственным поводом восстания — повышением налогов из-за Столетней войны, лежала социальная напряженность, возникшая из-за сокращения населения. Ожидания крестьян, вызванные новыми условиями землевладения и труда, столкнулись с решимостью господ снижать заработную плату, повышать налоги и увеличивать трудовые повинности, иными словами, устранить последствия Черной Смерти. Как показывает Р. X. Хилтон, мятежники были не отбросами крестьянского общества, а скорее «всем населением, чье положение было ниже лендлордов и городских властей»[664]. Многие предводители восставших были зажиточными крестьянами, такими как Томас Сэмпсон из Суффолка, который владел 200 акрами земли, 300 овец и 100 головами крупного скота. Центром восстания был наиболее развитый район Англии — Восточная Англия и графства, окружающие Лондон, где было распространено свободное держание, преобладала рыночная экономика и функционировал открытый рынок земли[665].

Восстание было подавлено, его предводители казнены, но приведенную в движение чумой экономическую волну задержать было невозможно. В условиях нехватки рабочих рук и избытка свободных земель безземельные крестьяне могли требовать не только лучшей оплаты, но и двух существенных изменений ее формы: вместо старой годичной выплаты — поденной, и вместо старого сочетания денег, зерна и продуктов питания — только денежной. Эти реформы дали возможность сельскохозяйственным рабочим перемещаться в поисках оптимальной работы и постепенно поднимали их над статусом серважа. Вооруженный небольшой суммой денег, безземельный крестьянин мог арендовать поле и засеять зерно. Аббатство Хейлсовен, земли которого всегда обрабатывались наемными рабочими, начало сдавать земли в аренду в начале 1350-х годов, что делали и лендлорды с частью принадлежавших домену дворов.

Перед чумой годовая рента и трудовые повинности в Хейлсовене были легкими (частично благодаря сопротивлению попыткам увеличить их): 6 шиллингов 7 пенсов и максимум 18 дней трудовых повинностей от двора в год. Но в других местах и рента, и отработка были значительно больше: до 13 шиллингов и 50 или даже 100 дней отработки[666]. При том, что земля теперь была дешева, а труд в большом спросе, старые рабские повинности на семейное держание быстро уменьшались. В то же время здравомыслящие лендлорды и аббаты обнаружили, что уменьшенные рента и отработки выгоднее, чем необработанная земля, и они даже увидели преимущества в замене трудовых повинностей денежными выплатами или прямой продажей держания.

Новая ситуация на рынке труда в Англии способствовала и другому изменению в сельском хозяйстве, сходному с тем, который мы наблюдали в Импрунете: переход от трудоемкого выращивания зерновых к землеемким производствам — таким, как разведение овец и крупного рогатого скота и производство шкур, мяса, масла, сыра и бобовых на продажу. Результатом стала большая гибкость и эластичность сельской экономики, ощутимо выгодной для крестьянских семей[667].

Поскольку вспышки Черной Смерти возобновлялись с интервалом примерно в 10 лет, повсеместная реакция населения проявилась в записях о браках и рождении детей. Жан де Венетт писал с обычным преувеличением хрониста: «После прекращения эпидемии (1348 г. — Авт.) мужчины и женщины, которые спаслись, женились друг на друге. Среди женщин не было бесплодия, но наоборот плодовитость была сверх обычного. Беременных женщин можно было увидеть повсюду. Родилось много двойняшек и даже тройняшек»[668]. Резко упал возраст вступающих в брак, поскольку аристократы стремились обеспечить себя наследниками, а простые люди считали, что экономические возможности улучшаются. В Прато в конце XIII в. мужчины обычно женились в возрасте около 40 лет, женщины выходили замуж примерно в 25. В 1371 г. средний возраст мужчин, вступающих в брак, упал до 24, а женщин — до 16 лет. После стабилизации количества населения в XV в. брачный возраст снова начал расти, хотя и не до того