В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

вошли в палату. В углу, на топчане, лежал новый больной, а недалеко от него сидел Базаев — охрана. Мы подошли поближе. Больной метался в жару, что-то бессвязно выкрикивал, вероятно, бредил.　

— Видите, — говорил Базаев, показывая на лист бумаги и карандаш. — Мне приказано записывать бред партизана. Ну, да я им напишу.　

Мы поинтересовались, что же он пишет. Заглянули в бумагу. Там стояли отдельные бессвязные слова и точки.　

Как видно, допросить партизана немцам не удалось. Теперь они рассчитывали, что в бреду он проговорится.　

Наконец партизан стал поправляться. Молодой организм делал свое дело. Пристальное внимание оказывали больному немецкий врач, начальник полиции и комендант. Штабсарцт даже «снисходил» до принятия в свои руки температурного листа и внимательного анализа кривой, чего он обычно никогда не делал.　

Когда больной пришел в себя, он рассказал нам немало интересного. Федор Поспелов — так звали партизана — родом с Урала. Попал в окружение, остался в одной деревеньке Смоленской области. Сначала жил в примаках, как многие, а потом ушел в лес, нашел партизан.　

Федор рассказал нам некоторые подробности о партизанской жизни и борьбе. Рассказал и о том, что народ на оккупированной территории оказывает большую помощь партизанским отрядам, да, по существу, сам-то народ и воюет.　

Слушая Поспелова, мы еще больше преклонялись перед мужеством и стойкостью народных мстителей, борющихся за честь советского народа, еще сильнее стремились попасть к партизанам.　

А пока нужно было во что бы то ни стало спасти Федора Поспелова. Ясно, что немцы готовили ему жестокую участь.　

В наших условиях трудно было придумать что-либо новое для спасения жизни Федора. Обсудив с товарищами создавшееся положение, мы решили попытаться «подменить» и его.　

Встал вопрос: как обмануть Макарова? Ведь он знал Поспелова в лицо, часто бывал в госпитале, разговаривал с ним, да и полицейские знали его.　

И все же мы решили действовать. Врач А. К. Головинский играл здесь первую скрипку. На него возлагалась вся надежда. Как мы знали, с его мнением считался и Макаров. Головинский приступил к осуществлению нашего плана. Сначала по этому плану у Поспелова началось «двухстороннее воспаление легких». Больной перестал есть, пить, отвечать на вопросы полицейских. Макаров мог убедиться лично — несколько раз подходил к больному, — что он вряд ли будет жив. Развитию «болезни» партизана помог и кратковременный отъезд немецкого врача из комендатуры. Другие немецкие врачи в госпиталь не заходили, а немецкий санитар, обходивший палаты вместо врача, вряд ли вообще что-либо понимал в медицине. Да к тому же немецкий санитар, из боязни заразиться, не прикасался ни к чему и к больным близко не подходил.　

И вот на дежурстве полицейского Базаева Поспелов «умер». Ночью на место партизана мы подложили труп умершего за день до этого другого пленного, переодетого в одежду Федора, и с нетерпением ждали утра. Федора же мы перенесли в другое здание госпиталя и положили на верхний этаж нар.　

Больных в госпитале всегда было много. В их лица никто не всматривался и поэтому мы не особенно волновались за Поспелова. Разыскать его не могли.　

Утром разразилась гроза. В гестапо метали громы и молнии. Базаеву досталось больше всех. Миллер посадил его в яму на трое суток за недосмотр. А в чем сказался недосмотр, вряд ли Миллер и сам понимал.　

Миллер с Макаровым и немецким санитаром долго стояли около трупа, не решаясь дотронуться до него руками, разглядывая его со всех сторон. На наше счастье, труп был подобран удачно. Нельзя сказать, что похож. Нет! Просто труп не старого еще человека, и волосы его тоже остриженные. Вот и все. Первые признаки, с точки зрения Миллера, налицо. Только на второй день было дано разрешение вынести труп, чему несказанно обрадовался Головинский, да и все мы.　

Федор поправился, остался в рабочей команде. Он оказался хорошим, мужественным и жизнерадостным человеком. Его рассказы о партизанской жизни и борьбе действовали лучше всяких листовок. Глаза слушавших всегда горели ярким огнем, и все невольно представляли себя там, в Смоленских или Брянских лесах, борющимися против фашистских поработителей. В своем кругу мы также часто слушали такие рассказы. Выступать ему открыто в лагере все же было опасно, и мы　ему этого не разрешали, тем более, что Федор брался провести нас в партизанский отряд.　

На работу в город часто выходил и Сергей Васильев, санитар госпиталя. Сергей и в Советской Армии служил в санчасти полка. Это был молодой, скромный парень, несколько даже застенчивый. Всегда тихий, аккуратный и исполнительный в работе, Сергей считался хорошим санитаром, внимательно относился к нуждам больных и раненых.　

Но на одной баланде не проживешь. Надо было думать о себе, да и товарищам помогать. Выходя в город, Васильев старался устанавливать связь с местным населением. К нему охотно подходили местные женщины, девушки и наделяли хлебом, картошкой.　

Была у Сергея и вторая цель. Входя в патриотическую группу, он искал связей с местным подпольем. Из бесед с женщинами на работе он знал о партизанской борьбе и о тех поистине драконовских методах, которыми фашисты пытались заглушить народное движение.　

Летом 1942 года, работая на разгрузке железнодорожных эшелонов, Васильев познакомился с девушкой, которая назвалась Шурой и через которую он очень надеялся связаться с подпольщиками. Работы было не так уж много. Да и начальник конвоя попался человечный. Ему и самому доставляло больше удовольствия лежать в тени, чем на жарком солнце подгонять измученных, обессиленных, истощенных людей. И пленные это ценили. Они старались его не подводить и при приближении начальства разыгрывали большое старание. Поэтому Сергей имел возможность довольно часто разговаривать с Шурой.　

Однажды он прямо спросил ее, не поможет ли она связаться с партизанским отрядом.　

— Ну что ж! — сказала девушка. — Завтра приведи своих двух товарищей. Их будут ждать.　

Мы очень обрадовались.　

Назавтра Василий Мазный и Семен Антонов пошли в немецкий госпиталь убирать двор. Через забор к ним обратился пожилой мужчина с условным вопросом, и они вышли на улицу. Свободно прошли через несколько улиц и на дворе одного дома, в погребе, дождались ночи. А ночью их направили в Дорогобужские леса.　

Утром Шура рассказала Сергею об удачном выходе наших товарищей, договорились о побеге новой группы.　

Но неожиданно Шура исчезла. А тут и Сергей заболел сыпным тифом и пролежал около трех месяцев в госпитале. Так прервалась наша кратковременная связь.　

Только в феврале 1943 года Сергей случайно вновь встретил Шуру, обрадовался, но поговорить не удалось: конвой был строгим.　

Дня через два Шура передала Васильеву листовку Советского командования о капитуляции немецких войск на