В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

так звали девочку — не унывала. Ей помогали пленные лагеря. Старался помочь ей и Бражников. Под предлогом болезни матери он отстоял Веру от посылки в Германию и добился того, что ей уже выписали проходное свидетельство для отправки в Мстиславль на поселение. Ждали только попутную машину.　

И вдруг ее увидел подполковник.　

— Ком, ком! — закричал фашистский офицер и начал манить Веру пальцем к себе. Поняв, что зовут ее, она подошла к немцам. Один из фашистов схватил подростка, снял с нее шубку и перед немцами предстала по существу еще девочка: с растрепанными косичками, еле заметными очертаниями грудей, еще не развитыми по-настояшему, в коротеньком платьице. Девочка заплакала и стала что-то объяснять.　

Немцы, не обращая внимания на плач, ощупали ее всю и закричали: «гут», «гут». Фашистский подполковник бросил несколько слов солдату, и тот потащил ее к машине. Вера отчаянно закричала, обхватив голову руками. Подошел Бражников и обратил внимание подполковника на тяжелое положение семьи Веры и попросил не трогать ее. Но подполковник досадливо отмахнулся от него, что-то отрывисто выкрикнул, как бы недовольно пролаял по-собачьи. Бражников отправился к начальнику пункта и пытался убедить его в бесчеловечности поступка. Но тот беспомощно развел руками и заявил:　

— Комиссионные деньги уже получены. Бесполезно протестовать.　

Потом Бражников выяснил, что фашистские офицеры комплектовали для своих солдат дом терпимости. Вера была куплена туда же. Дом терпимости — коммерческое предприятие, а подполковник являлся одним из его пайщиков и, надо думать, получал немалый доход от такого заведения.　

Протесты, просьбы обреченных — ничего не помогало. Веру и многих ей подобных немцы отдавали на утеху солдатам. Вот как вели себя фашистские мерзавцы в Рославльском лагере весной 1943 года! Так не всякий колонизатор вел себя в завоеванных странах даже в прошлые века.　

Отбор русских людей на германскую каторгу, в услужение к немцам, в дома терпимости происходил весь апрель и май. Одна сцена была страшней другой. Лагерь эвакуированных превратился в место ужасов и несчастий. Много, очень много людей было разлучено со своими семьями, отправлено в Германию на работу или же продано немецким солдатам и офицерам на насилие и забаву. Видя ужасы и страдания нашего русского населения, весь лагерь пленных ни о чем другом не мог ни говорить, ни думать. Пересыльный пункт и дела в нем — вот что занимало помыслы советских людей.　

С помощью Бражникова нам удалось некоторых пленных пристроить к гражданскому населению. Мужчин среди гражданских почти не было. Только изредка мелькнет среди женщин какой-нибудь старичок. Федор Поспелов нашел знакомых из района, где он жил в примаках, и с их помощью переоделся в гражданское платье. Пользуясь отсутствием деревенского начальства, Бражников занес его в список, благо и бороду он себе отрастил большую, и Федор был вывезен из лагеря как эвакуированный.　

Поспелову мы дали задание, которое не один раз давали многим своим людям: связаться с партизанской группой и попытаться связать ее с нами.　

Выехал из лагеря и Семен Логинов. Семену с его большой черной бородой на вид было не меньше 50 лет, хотя он и имел только 35 лет от роду. Семен договорился с одной молодайкой, она подобрала ему костюм, и под видом ее отца Бражников записал его в список, и он также поехал на запад.　

Только к июню пересыльный пункт опустел.　

Видя муки и страдания русского народа, мы как-то мало говорили и про военные дела. На фронтах было затишье. Но немецкие газеты опять трубили о предстоящем летнем наступлении. Однако лето уже было в разгаре, а наступления все не было и не было. Еще усиленней пленные заговорили об ослаблении гитлеровской военной машины, о невозможности ее нового наступления. Такие разговоры радовали нашу группу, и мы всячески их поддерживали.

ЭВАКУАЦИЯ ЛАГЕРЯ

В июне 1943 года немцы начали спешно расширять и ремонтировать лагерь. Рылись новые землянки, полностью ликвидировали пересыльный пункт, даже сняли разделяющую лагерь проволоку. Часто ходили по лагерю высокие немецкие чины, внимательно осматривали помещения, отдавали распоряжения коменданту. Завезли на кухню большое количество костной муки. Среди пленных начались шутки по такому случаю. Особенно неутомим был Сергей Григорьевич Смирнов,　

— Ну, яйценоскость пленных теперь повысится: «петушка» привезли много, — горько иронизировал он.　

Замечено было большое движение войск в городе, по дорогам. К фронту от Рославля войска уже не шли, как в сентябре 1941 года, а наоборот, двигались от фронта и от Смоленска. Двигались они в одном и том же направлении: на юго-восток, к Орлу. Войска шли и своим ходом, ехали и по железной дороге.　

Все говорило за то, что события назревают большие и, видимо, где-то на юго-востоке от нас. На расположенном близко от нас участке фронта, как видно, больших изменений не предполагалось.　

Июнь прошел спокойно. На фронтах происходили лишь бои местного значения.　

И вот 5 июля началось.　

Грохот орудийных раскатов донесся и до нас. Началось последнее немецкое наступление — на Орловско-Курской дуге. Лагерь заволновался. Уже на второй день некоторые немцы заговорили об успешном продвижении гитлеровских войск. На третий день в госпиталь доставили новых раненых пленных. Привезли немного, всего человек 12. А немецкое радио, захлебываясь, закричало о неминуемом разгроме Советской Армии и обязательном предстоящем взятии Москвы.

Обелиск, установленный на территории бывшего концлагеря на месте, где закопано 70 тысяч замученных фашистами советских людей.

Рассказы новых пленных были односложны, на многие вопросы они совсем даже не отвечали.　

— Да. Немцы прорвали фронт, — говорил младший лейтенант в новой, еще до сих пор не виданной нами форме, в гимнастерке со стоячим воротником и с широкими зелеными погонами, на которых блестела маленькая светлая пятиконечная звездочка.　

О новой форме, о погонах мы в лагере слыхали, но видеть ее пришлось первый раз. Слышали мы и о больших изменениях, происходивших в Советской Армии: повышения роли и авторитета командиров, об официальном наименовании командного состава офицерами. Но видеть первого офицера в новой форме, хотя и с полевыми погонами, пришлось нам только теперь. Понятен интерес пленных, проявленный к человеку, официально именовавшемуся офицером, в погонах. Скупость же ответов младшего лейтенанта многих из нас просто обижала, Антон Крицкий даже рассердился:　

— Вы что же, товарищ младший лейтенант, — сказал ему Антон, — нас за изменников считаете и говорить даже не хотите? Так, что ли?　

— Нет. Почему же, — отвечает тот. — Просто сказать нечего. Сам толком ничего не знаю. Прорвать фронт немцы прорвали, а что будет дальше, увидим…　

Скупость ответов вновь прибывших