В фашистском лагере смерти - Сергей Александрович Голубков

нам казалась непонятной, загадочной. У некоторых сохранились обрывки газет недельной, а то и двухнедельной давности, но для нас они были свежими. Мы с жадностью прочитали все, вплоть до объявлений на последней странице.　

Через 10–12 дней привезли еще одну небольшую партию раненых. Снова возбуждение среди пленных, и снова нет полной ясности. Тон немецких газет к этому времени, правда, значительно изменился. Теперь говорили об упорных боях, а не о победном продвижении. Все газеты стали кричать о новом особенном каком-то немецком танке «тигре», которому якобы море по колено. Этот танк, по словам писак, ни одна пушка не берет.　

Новые пленные в один голос твердили:　

— Да, верно. Фронт прорван. Немец наступает. Но это еще не все. Ему будет там…　

В сводках гитлеровского командования появились сообщения о больших и упорных контратаках русских. При этом подчеркивалась безрассудность советского командования, перешедшего в контрнаступление, в результате чего, мол, только будет «отодвинут срок разгрома Советов и Советы понесут лишние людские потери». Вновь на юго-восток потянулись войска и с севера и с востока. Теперь их шло значительно больше, чем в июне.　

Мало-помалу мы стали разбираться, всем стал ясен провал летнего наступления немцев. Атаки гитлеровских войск захлебнулись, и, даже по тону сообщений фашистской печати, стало понятно, что фашистское командование радо было бы восстановить на фронте ранее существовавшее положение.　

Характер немецкой пропаганды менялся день ото дня. Скоро немецкие писаки стали говорить о наступлении советских войск в районе Орловско-Курской дуги. Вновь полились в адрес большевиков грязные потоки лжи и угроз. Мы уже знали: если крепко ругают большевиков— значит у немцев дела на фронте плохие, их планы срываются. Долгожданное наступление не принесло фашистам желанной победы, лето перестало содействовать оккупантам. Положение дел резко изменилось, и наступать летом немцы оказались не в состоянии.　

Уже к концу июля все только и говорили о грандиозной ловушке, устроенной советскими войсками для немцев в районе Орла и Курска. Позволив «прорвать» небольшой участок фронта, как мы тогда понимали, и заманив ударные германские части в глубоко эшелонированный мешок обороны, перемолов лучшие немецкие силы и сделав из них «фашистскую отбивную», советские войска сами перешли в большое наступление.　

Гул артиллерийской канонады теперь можно было слышать не только на рассвете, она не смолкала уже целый день. Настроение пленных резко повысилось. Лица стали радостными. Вот оно долгожданное наступление. Теперь и победа близка!　

Трудно передать то возбуждение, радость, которые охватили всех нас. Все мы чувствовали силу, мощь родной Советской страны. О себе, о своей судьбе мы меньше всего беспокоились. Что будет с нами? Об этом как-то не думалось. Наши идут — вот что главное, и это всех нас занимало. Только о скором приходе наших и были все помыслы.　

К середине августа, когда эвакуация стала делом ближайших дней, мы повели подготовку к побегу с этапа.　

Наша группа в это время доходила до 300 человек. Каждый товарищ, близкий к'нам, имел, в свою очередь, связь с другими. У Юнина насчитывалось около 20 проверенных товарищей во втором здании, Сипягин готовил человек 30 из рабочих, Виноградов был связан с 20 пленными в бараке, Дрожжин регулярно давал задания рабочим кухни. Крицкий, Ешкалов, Монов, Бутенко, Емельяненко, Попов и другие наши товарищи, в свою очередь, связывались с пленными в госпитале и в общем лагере и готовили их к предстоящей активной борьбе в лесах против фашистов.　

Мы разработали несколько планов побега. Самое хорошее и заманчивое — освободить всех пленных на этапе. Так думали мы и к этому готовили своих товарищей.　

Чем выше поднимали головы пленные, тем нервозней становились гитлеровцы и их прислужники. Командование лагеря и полиция ходили, словно пришибленные, даже вещи перестали отбирать у пленных, и пленные не прятали уже ни обуви, ни алюминиевой посуды, у кого они еще сохранились.　

Макаров, кроме пистолета, стал носить и автомат. Без автомата и один он теперь в лагере перестал появляться, причем за автомат держался обеими руками, словно боялся, как бы его кто у него не вырвал. Некоторых полицейских из Макаровского окружения оккупанты вооружили винтовками.　

Первое здание госпиталя освободили от пленных и проволокой отгородили от общего лагеря. Изгородь перенесли несколько внутрь, и здание очутилось вне лагеря. В этом здании разместилась немецкая войсковая часть. Легкие орудия и станковые пулеметы, расположенные около здания, стояли наготове, а некоторые из них были наведены на лагерь.　

Кругом лагеря были вырыты окопы в полный профиль. Фашисты опасались, как видно, внешнего нападения на лагерь или возмущения внутри его. Но агрессивные меры лагерного начальства мало кого из пленных беспокоили. Всех занимала мысль об эвакуации и о предстоящем побеге.　

С первой партией эвакуируемых покинул лагерь Виктор Борисович Бражников.　

Долго сидели мы молча, не зная, что предпринять. Подходила тяжелая минута.　

— На, возьми, — сказал Бражников, протягивая мне несколько фотографических карточек. — может, пригодятся. Вчера я в столе комендатуры нашел.　

Мы посмотрели на карточки и содрогнулись. Немцы— любители сильных ощущений. Еще в начале лагерной жизни, а особенно первой зимой, многие из них ходили с фотоаппаратами и щелкали. Им особенно нравилось подбирать грязных, оборванных, заросших бородой русских, обвешанных банками, и фотографировать эти группы. Такие карточки они посылали домой и, надо думать, писали: «Вот, смотрите, такова армия большевиков». Подобные снимки публиковались в центральных немецких газетах, журналах с лаконичными подписями: «Что мы видели в стране большевиков». Такими фотографиями фашисты предполагали извратить историю.　

Любители сильных ощущений фотографировали «огненные колесницы», штабеля трупов, которые особенно были велики зимой 1941–1942 годов. И теперь несколько таких карточек попали в наши руки. Если бы их опубликовать, было бы еще одно грозное и обличительное документальное подтверждение зверств фашистов. Да, уничтожать такие фотокарточки было нельзя. Хотелось сохранить их, хотя я и понимал, конечно, что за хранение документов, столь обличающих фашистов, они немедленно расстреляли бы каждого!　

Настала минута разлуки с Бражниковым. Мы встали. Крепко обнялись, расцеловались с ним, пообещав друг другу оставаться верными до конца своей Родине, своему народу. Расстались…　

Проводив Бражникова, я спать уже не мог. Позвав Антона Крицкого, Аркадия Ешкалова и Александра Бутенко, я показал им карточки и сказал, что их необходимо сохранить. Товарищи тоже понимали важность сохранения обличительных документов и предложили закопать их. Мы написали большое письмо, объяснили историю фотографий, описали положение пленных… Завернули карточки и письмо в бумагу, обернули сверток куском брезента и вложили все это в небольшой ящик,　сбитый Антоном из толстых дубовых досок. В здании третьего барака, в кубовой (где стоял котел для воды), вырыли яму около полутора метров глубиной