Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

или вытворять нечто подобное, а один из них, как раз тот, что обыскивал Свиньина по прибытии, лишь спросил его, хоть и не очень-то вежливо, но ещё и не так чтобы грубо:

— Ну и чего тебе не сидится спокойно, душегуб?

И мужчина со шконки, и еретик разинули рты от такой неожиданной вежливости со стороны полицейских, и ещё больше удивились они тому вызывающему тону, которым молодой человек заговорил с полицейскими:

— Удерживать меня здесь против всяких правил, я требую от вас немедленно судью оповестить, я здесь велением великого семейства Гурвиц и на совете у раввинов должен вскоре быть. Об беззаконном инциденте я непременно извещу семейство Гурвиц, а Бляхеру-домоуправу, как только появлюсь в поместье, я ноту заявлю, и в самой резкой форме, о том судье немедля сообщите.

Это было сказано с такой важностью, с таким пафосом, что на секунду опытные полицейские, повидавшие всяких сидельцев, и те опешили, а потом тот, что обыскивал его, уточнил:

— Это… Так мы не поняли… Чего судье-то сказать надо?

Когда полицейские закрыли дверь и камера снова погрузилась в полумрак, Свиньин вернулся на свою табуретку за стол. Сел и в задумчивости стал тарабанить пальцами по столу. А мужик со шконки, да и еретик от стены молча наблюдали за ним, хоть и с непониманием, но с уважением.

⠀⠀

⠀⠀

Глава тридцать третья

⠀⠀

Полицейские не появлялись. Ушли — и как в воду канули. А времечко-то шло… Можно было и дальше стучать по столу, можно было ходить из угла в угол, можно было даже начать делать полезные для тела и нужные для успокоения упражнения, вот только время своего бега не остановило бы. И юноша первый раз в жизни чувствовал, почти физически, как оно утекает. То есть чувствовал кожей каждую улетающую минутку.

Прождав некоторое время, наверное, полчаса, он решает снова стучать в дверь. Но тут в коридоре слышатся шаги, какой-то грохот и зычные крики полицейского:

— Жратва, жулики проклятые, жратва!

— О, — зашевелился тип со шконки; он встал и потянулся. — Пора кашки поесть, — и обращается к юноше: — Слышь, гой, а у тебя случайно грибков вкусовых нет? А то эти сволочи даже на соли тут экономят.

— Нет у меня грибов или других иных приправ, — холодно ответил шиноби.

— Ну ладно… И так поедим, — согласился сиделец, и тут как раз дверь отворилась.

На пороге были полицейские с баком на колёсах, грудой деревянных тарелок и каких-то палок, похожих на ложки.

— Ну, жулики! Где вы там? Идите жрать или сейчас уйдём, — припугнули сидельцев стражники, накладывая еду в тарелки. Добавляя после: — И если хоть одна обезьяна заикнётся мне тут о кашруте (правила правильного питания), то получит по хлебалу вот этой вот чумичкой.

Эту шутку они повторяют у двери каждой камеры, и всякий раз она вызывает у полицейских весёлые, но недобрые ухмылки и волны поднимающегося настроения.

Им всем выдали по не отмытой от прежней еды тарелке, накидали туда едва тёплой каши из толчёного водного каштана и дали по палке: ну, жрите!

Приняв свою шлёмку с кашей последним, шиноби не стал уходить, а оборотился к полицейскому:

— Я вас просил уведомить судью, что я задержан по ошибке, что жду давно высвобождения, и этот произвол пора закончить.

— Да передал, передал, — отвечал ему полицейский, добавляя: — Ты давай трескай иди, а то скоро пойду обратно шлёмки собирать. Не пожрёшь — ждать не буду.

Но вопрос о еде сейчас совсем не волновал Свиньина, и он продолжал:

— Что отвечал на просьбу на мою судья?

— Сказал, перед тем как уйти на обед, что сегодня рассмотрит твоё дело, тянуть с ним не будет.

— Но когда? Когда? — не отставал от него юноша. — Я на совет раввинов приглашён, а тот совет на шесть назначен.

— А ещё судья сказал, что если ты будешь требовать чего-то там или, там, ногами, к примеру, топать… — продолжает полицейский и сам при том начинает смеяться потихонечку.

— Что? Что в случае таком советовал судья? — наивно и с надеждой интересуется молодой человек.

— Слать тебя к хренам собачьим! — чуть ли не орёт полицейский радостно, после чего начинает заразительно хохотать и повторять: — Хаа-хаа-ха… Так и сказал, шли этого гоя к хренам собачьим!

А тут и второй полицейский стал смеяться, и даже тот мужик со шконки стал похохатывать, и даже еретик, сев к своей стене, и тот тряс, удивляясь, головой: ну дают, держиморды. Вот юморные какие люди тут работают.

А дверь перед носом юноши так и захлопнулась с грохотом. И он остался возле неё, обескураженный, растерянный и не знающий, что теперь делать. Двое его сокамерников ели кашу, которая даже на вид была отвратительной, тем более для человека, который недавно так вкусно поел, и тогда юноша подошёл к еретику и протянул ему свою шлёмку: можете и мою съесть. На что мужик со шконки заметил с непониманием:

— Зачем кашу-то переводить? Этого со дня на день всё равно сожгут, какая ему разница, тощим гореть или упитанным? Еретика кормить — без толку; как говорят гои, не в козлолося корм. Лучше бы мне кашу отдал…

— Да заткнись ты, сволочуга, — огрызнулся приговорённый к сожжению и принял от шиноби кашу с благодарностью.

И тут человек со шконки перестаёт есть кашу и смеётся:

— Обиделся, что ли, а, уголёк?

И тогда шиноби ему и говорит поучительно:

— Я не шутил бы так на вашем месте. Опасные то шуточки, поверьте. Иной слова обиды злой хранит в своей душе тревожной, как будто то подарок ценный. Их бережёт, лелеет долго, живёт с обидой вечной в сердце. И путеводною звездою ему мечты о мести служат. Так и живёт до нужного момента, натуры страстной так и не проявит…

— Чего? — мужик продолжает смеяться и снова начинает есть кашу. — Ой, да ладно… Какая там ещё натура страстная… Подумаешь, цаца залётная. Фигня это всё…

— Ну да, ну да… И я бы думал так, усевшись у себя за крепкой дверью, но мы-то все сидим в одном пространстве, — Ратибор кивает на еретика, который даже перестал есть кашу и внимательно слушал этот разговор, а шиноби и продолжал: — А он уже к костру приговорён, чего ему терять с такою перспективой… И, честно говоря, на месте вашем я б, спать ложась, ещё подумал крепко, а спит ли там приговорённый иль, может, притворяется, что спит…?

Тут мужчина со шконки перестал выковыривать кашу из шлёмки, сначала