Сын ХАМАСа - Мусаб Хасан Юсеф

и показать, что в попытке покинуть Израиль я честно боролся с враждебной мне бюрократией. Если Шин-Бет отпустит меня без борьбы, то это будет означать, что они мне покровительствуют, и люди начнут задаваться вопросом, не отдаю ли я чего-нибудь взамен? Короче говоря, должно было создаться впечатление, будто израильтяне без конца вредят мне и борются со мной на каждом шагу.

Удивительно, но главным препятствием оказался нанятый мною же адвокат. Очевидно, заранее решив, что мне ничего не светит, он потребовал деньги вперед – которые я, не торгуясь, заплатил, – а потом сидел сложа руки и ничего не делал. А в Шин-Бет не могли оформить документы, поскольку ничего не получали от адвоката. Неделя за неделей я звонил адвокату и спрашивал, как продвигается мое дело. Единственное, что от него требовалось, это правильно оформить документы, но он продолжал тянуть резину и лгать. «Возникла проблема, – говорил он, – появились внезапные осложнения». Раз за разом он просил еще денег, и раз за разом я их ему давал.

Вся эта канитель растянулась месяцев на шесть. Наконец в первый день наступившего 2007 года раздался звонок.

– Вам дали разрешение на выезд, – сообщил адвокат таким важным тоном, будто он только что решил проблему мирового голода.

* * *

– А ты не мог бы еще раз встретиться с одним из лидеров ХАМАСа в лагере беженцев Джалазун? – спросил Луэй. – Кроме тебя больше…

– Я уезжаю из страны через пять часов.

– Ну, хорошо, – сдался он. – Береги себя и не пропадай. Позвони, как перейдешь границу, мы хотим убедиться, что все в порядке.

Я позвонил знакомым в Калифорнию и предупредил, что еду. Конечно, они знать не знали, что я сын одного из высших руководителей ХАМАСа и по совместительству шпион Шин-Бет. Тем не менее известие о моем приезде чрезвычайно их взволновало. Я закинул кое-какую одежду в маленький чемодан и спустился, чтобы рассказать о своих планах матери, которая уже лежала в постели.

Я опустился на колени рядом с ней и сказал, что через несколько часов уеду, пересеку границу с Иорданией и улечу в США. Тогда я даже себе еще не мог объяснить, зачем это делаю.

Она ничего не ответила. За нее все сказали глаза: «Твой отец в тюрьме. Ты заменил его своим братьям и сестрам. Что ты станешь делать в Америке?» Я понимал, что она не хотела, чтобы я уезжал, но в то же время желала мне счастья.

Она надеялась, что я смогу устроить там жизнь после всех опасностей, которым подвергся дома. При этом она даже понятия не имела, что мне в действительности довелось пережить.

– Разреши мне поцеловать тебя на прощание, – сказала она. – Разбуди утром перед тем, как уйдешь.

Она благословила меня, а я ответил, что уйду очень рано и ей нет нужды меня провожать. Но мать есть мать. Утром она ждала меня в гостиной вместе с моими братьями и сестрами и другом Джамалем.

Собирая вещи перед вылетом, я хотел упаковать Библию – ту самую, в которой делал заметки и которую изучал годами, даже сидя в тюрьме, – но в последний момент почувствовал, что должен отдать ее Джамалю.

– У меня нет ничего дороже, что я мог бы подарить тебе перед отъездом, – сказал я. – Вот Библия. Прочти ее и следуй ее советам.

Я не сомневался, что он выполнит мое пожелание и, наверное, будет читать всякий раз, когда станет вспоминать обо мне. Я убедился, что у меня достаточно наличных на первое время, вышел из дома и направился к мосту Алленби, соединяющему Израиль с Иорданией.

Израильский КПП я прошел без проблем. Я заплатил налог на выезд в размере тридцати пяти долларов и зашел в огромный иммиграционный терминал с металлоискателями, рентгеновскими аппаратами и печально известной «Комнатой 13», в которой допрашивали подозреваемых. Но все эти устройства, наряду с досмотром с раздеванием, предназначались в основном для тех, кто въезжал в Израиль со стороны Иордании, а не наоборот.

Терминал был похож на улей, кишащий людьми в шортах и поясных сумках, в кипах и куфиях, в бейсболках и парандже. Некоторые несли рюкзаки, другие толкали тележки, заставленные багажом. Наконец я сел в один из больших автобусов «Джетт» – единственный вид транспорта, разрешенный к перевозке людей по бетонно-стальному мосту.

«Окей, – подумал я, – скоро все это закончится».

Но меня до сих пор мучила небольшая паранойя. Обычно Шин-Бет не позволяла таким, как я, покидать страну. Это было абсолютно неслыханно. Даже Луэя поразило, что мне дали разрешение.

Добравшись до иорданского берега, я предъявил паспорт. Я волновался – ведь, несмотря на то, что моя американская виза действовала еще три года, срок действия паспорта истекал менее чем через тридцать дней.

«Ну пожалуйста, – молился я, – просто впустите меня в Иорданию на один день. Мне больше ничего не нужно».

Однако все мои волнения оказались беспочвенны. На границе вообще не возникло никаких проблем. Я поймал такси до Аммана и купил билет на самолет «Эйр Франс». Подождав в отеле несколько часов, отправился в Международный аэропорт имени Королевы Алии, где спокойно сел на рейс до Калифорнии через Париж.

Уже в самолете я думал о том, сколько всего оставил позади – как хорошего, так и плохого. Я думал о семье и друзьях, о бесконечном кровопролитии, о потерях и бессмысленности такого существования.

Я не сразу привык к мысли, что теперь действительно свободен – свободен быть собой, свободен от подпольных встреч и израильских тюрем, свободен от постоянного оглядывания через плечо.

Это было странно. Это было замечательно.

* * *

Однажды, когда я прогуливался по пешеходной дорожке в Калифорнии, мне показалось, что я узнал человека, шедшего мне навстречу. Человек был похож на Махера Удэ, организатора огромного числа взрывов смертников; того самого парня, которого я видел в 2000 году, когда его навещали вооруженные головорезы Арафата. Позже я разоблачил их как ключевое ядро призрачных «Бригад мучеников Аль-Аксы».

Сначала я засомневался, действительно ли это Удэ. Вне привычной обстановки люди часто выглядят иначе. Я надеялся, что ошибся. ХАМАС никогда не осмеливался проникать в США для проведения террористических операций. Окажись он здесь, для Соединенных Штатов это стало бы очень плохим звоночком. И для меня, между прочим, тоже.

Наши глаза встретились и задержались на долю секунды. Я почти поверил, что заметил в его глазах искру узнавания, прежде чем он отвел взгляд и продолжил свой путь.

Эпилог

В июле 2008 года я сидел в ресторане и ужинал со своим хорошим другом Ави Иссахаровым,