Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

– царь же. И ничего так, нормально здравствует посейчас. Числится последним православным монархом из когда-либо царствовавших где-либо.

Что-то тошнит меня.

Вы уж простите.

Белеет ли в поле пороша, пороша, пороша,

Белеет ли в поле пороша иль гулкие ливни шумят,

Стоит над горою Алёша, Алёша, Алёша,

Стоит над горою Алёша, в Болгарии русский солдат.

А сердцу по-прежнему горько, по-прежнему горько,

А сердцу по-прежнему горько, что после свинцовой пурги

Из камня его гимнастерка, его гимнастерка,

Из камня его гимнастерка, из камня его сапоги.

Немало под страшною ношей, под страшною ношей,

Немало под страшною ношей легло безымянных парней.

Но то, что вот этот Алёша, Алёша, Алёша,

Но то, что вот этот Алёша – известно Болгарии всей.

К долинам, покоем объятым, покоем объятым,

К долинам, покоем объятым, ему не сойти с высоты.

Цветов он не дарит девчатам, девчатам, девчатам,

Цветов он не дарит девчатам, они ему дарят цветы.

Привычный, как солнце и ветер, как солнце и ветер,

Привычный, как солнце, как ветер, как в небе вечернем звезда.

Стоит он над городом этим, над городом этим,

Как будто над городом этим вот так и стоял он всегда.

Белеет ли в поле пороша, пороша, пороша,

Белеет ли в поле пороша иль гулкие ливни шумят,

Стоит над горою Алёша, Алёша, Алёша,

Стоит над горою Алёша, в Болгарии русский солдат.

Август истории

Augustus – божественный, величественный. Месяц кесарев. Месяц плат и воздаяний. Ибо нет победы без битвы. И не вступив в сражение, не дано никому познать своего врага.

В августе истории, длящемся вечно, вбирающем в себя, подобно исполинской реке времени, годы людские – в том августе и одновременно пылает оставленный в 1941-м Смоленск, и героически обороняется осаждённая Одесса, нестерпимой болью горит в 1942-м рубец Ржева, и гибнет под ударами трижды проклятого люфтваффе Сталинград, чадят сожжённые в 1943-м на Курской дуге «Пантеры» и «Тигры» германского зверинца, и небо Москвы озаряет первый из победных салютов в честь освобождения Белгорода и Орла, в ничто обращается в 1944-м гитлеровская группа армий «Центр» и РККА, подобно карающему молоту наносит смертельные раны гидре фашизма.

Но до Победы, до величайшей Победы нашей истории, в любом из августов ещё далеко.

Летом горького года

Я убит. Для меня —

Ни известий, ни сводок

После этого дня.

Вдумайтесь. Что есть жизнь человеческая? А смерть? Меньше, чем мгновение. И между тем, от каждого в ту Священную Войну зависело более чем многое – зависело всё. Каждое «велика Россия, а отступать некуда», каждое «за Волгой для нас земли нет», каждое «ни шагу назад» – сказанное и услышанное, по капле ковало Победу, длило огненный и страшный август 1941-го и 1942-го, обращая его в пылающий меч возмездия августа 1943-го и 1944-го.

Удержались ли наши

Там, на Среднем Дону?..

Этот месяц был страшен,

Было всё на кону.

Сколько бы раз ни приходилось останавливать шаг у памятника Твардовскому на Страстном, столько ровно раз и думалось – он живёт там, в том вечно длящемся августе, туда обращен его взгляд, его мысли. Он знает и пронзительно помнит каждый из залитых солнцем и кровью дней. И он верит: более такому на нашей земле не бывать. Но время – время жестокое, время неумолимое неизменно возвращает август в круг небесного колеса, и снова горит Курская земля, и снова нет для нас иного исхода, кроме Победы.

Вы должны были, братья,

Устоять, как стена,

Ибо мёртвых проклятье —

Эта кара страшна.

Тем ещё и непомерен август, что не остановить его, не ухватить ободов руками, не затормозить, в землю уперевшись со всех сил. Он приходит снова и снова – месяц жатвы, месяц плодов. Всё однажды посеянное даёт всходы, и об этом надлежит нам помнить. Забытьё – тяжкий грех.

Память о героическом прошлом – наш фундамент, наше основание, наш стартовый стол в вечность. Не единожды преодолевали мы земное тяготение, одолеем и в этот раз. Так нам завещано поколением победителей, поколением предков наших, выкованных из небесной стали, живших в августе, длящемся вечность, в нём и оставшихся. Навсегда…

Я – где с облачком пыли

Ходит рожь на холме…

Я – где ваши машины

Воздух рвут на шоссе…

Где травинку к травинке

Речка травы прядёт…

Несколько строк из военного дневника Твардовского – как завещание, как прямой диалог с ним самим, неизменно ожидающим любого из нас в сквере на Страстном: «Война так велика… так много вобрала в себя она погоды, природы, времён года и стольким, стольким не дала дойти даже до половины своей, что и мы, живые, вряд ли ещё сознаём… И о многом уже нельзя начать говорить, не сказав вслух или мысленно: это было, когда война ещё шла на нашей земле…»

Я вам жизнь завещаю, —

Что я больше могу?

«Демократы» и Зарубежья

«Демократы»

В этом была удивительная смесь пренебрежения, зависти, плохо скрываемого снобизма и того искреннего ребячества, которое скрыть не представляется возможным. «Бренд» придумала фарца, а может, и сама жизнь.

– Демократы есть?

– Пудис, Омега, Скальды – виолончелистку их видел? Глаза потеряешь. Бери, чувак!

– А ещё чего?

– Румыны. Трансильвания. Нормальные черти, кстати.

– А Цепелины есть?

– Чувак, есть демократы. Цепелины – музыка вражеская, по четвертаку, в лучшем случае. Завтра подруливай. Пудис брать будешь?

Пределом моих изысканий в стане демократов были вовсе не демократы – польский Билл Хейли (с качеством у поляков всегда было средненько), юговский Шейкин Стивенс, чехословацкий Бен Уэбстер. Puhdys меня не цеплял. К тому времени, как на белом свете появился Puhdys, – динозавры рок-н-ролла завоевали себе место под солнцем и во многом превратились в легенду. Миф о сказочных временах блаженства и процветания, когда бургеры были величиной с гору, кольца лука – чуть поменьше колец Сатурна, а лимузины – каждый двенадцати метров в длину, с передвижной рок-сценой, студией звукозаписи и миницехом по