«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир - Лариса Андреевна Черкашина

Среди чудесных строк, что посвятил ей поэт, и эти, почти забытые:

Ты прав, что может быть важней

На свете женщины прекрасной?

Улыбка, взор ее очей

Дороже злата и честей…

О судьбе же тех двух колец, коими обменялись поэт и его Муза, ничего более не ведомо.

«Дорожу моей бирюзой»

Золотое кольцо с бирюзой, оберег, не спасший поэта. Почему-то поэт пренебрег просьбой друга, не надев кольцо в день поединка, – видимо, в смятении чувств просто-напросто забыл…

Названием своим бирюза «обязана» персидскому языку: «фируз» – значит «распустившийся цветок или радость»; «пируз» – это «победа», персы почитали камень талисманом в боях. Яркий самоцвет, будто впитавший лазурь небес, издавна почитался талисманом для отчаянных храбрецов.

«Незадолго до смерти поэта мой муж заказал сделать два одинаковых золотых колечка с бирюзовыми камешками, – вспоминала Вера Нащокина. – Из них одно он подарил Пушкину, другое носил сам, как талисман, предохраняющий от насильственной смерти. Взамен этого поэт обещал прислать мне браслет с бирюзой, который я и получила уже после его смерти при письме Натальи Николаевны, где она объясняла, как беспокоится её муж о том, чтобы этот подарок был вручён мне как можно скорее. Когда Пушкин после роковой дуэли лежал на смертном одре и к нему пришёл его секундант Данзас, то больной попросил его подать ему какую-то небольшую шкатулочку. Из неё он вынул бирюзовое колечко и, передавая его Данзасу, сказал:

– Возьми и носи это кольцо. Мне его подарил наш общий друг Нащокин. Это – талисман от насильственной смерти.

Впоследствии Данзас в большом горе рассказывал мне, что он много лет не расставался с этим кольцом, но один раз в Петербурге, в сильнейший мороз, расплачиваясь с извозчиком на улице, он, снимая перчатку с руки, обронил это кольцо в сугроб. Как ни искал его Данзас совместно с извозчиком и дворниками, найти не мог».

Потерянное бирюзовое колечко не осталось без нового владельца, – им, верно, стал сам Петербург, истинно пушкинский город…

Ранее Вера Александровна рассказывала Бартеневу, что суеверный Пушкин перенёс свой отъезд из Москвы за полночь, не столько из-за пролитого на стол прованского масла, что почиталось дурной приметой, но потому, что дожидался, когда привезут заказанное другом кольцо… Она уверяла, что коли бы муж знал «о предстоящей дуэли Пушкина с Дантесом, он никогда и ни за что бы её не допустил, и Россия не лишилась бы так рано своего великого поэта». И приводила веский, неопровержимый довод: «Ведь уладил же Павел Войнович ссору его с Соллогубом, предотвратив дуэль, уладил бы и эту историю».

В памяти Владимира Соллогуба, примирившегося вскоре с Пушкиным, сохранилась «словесная дуэль», почти незамеченная, что случилась между поэтом и Дантесом: «Однажды, на вечере у князя Вяземского, он (Пушкин) вдруг сказал, что Дантес носит перстень с изображением обезьяны. Дантес был тогда легитимистом и носил на руке портрет Генриха V.

– Посмотрите на эти черты, – воскликнул тотчас Дантес, – похожи ли они на господина Пушкина?

Размен невежливостей остался без последствия. Пушкин говорил отрывисто и едко».

По словам писателя-графа, ему довелось «быть свидетелем и актером драмы, окончившейся смертью великого Пушкина».

Таинственно исчезли многие кольца поэта. Но вот бирюзовое золотое колечко Наталии Пушкиной, с выгравированной на внутренней его части датой: «A.P. 6 April. 1832.», счастливо уцелело.

Кольцом заветным сопряжен…

Долгие годы кольцо Наталии Николаевны хранил её внук Григорий Пушкин, выпускник Императорского Александровского лицея. Боевой полковник, ветеран Первой мировой, а затем и Гражданской войны. В 1928 году Григорий Александрович передал фамильную реликвию (кольцо поэт подарил своей Наташе в память дня их помолвки) в Пушкинский Дом, где она и пребывала долгие годы перед тем, как вновь очутиться в последней петербургской квартире поэта.

Бирюзовое колечко, подаренное Пушкиным Натали.

Не каждому дано свершить подобный поступок. Как благодарны все мы, и не одни музейщики, внуку поэта, сберегшему не только бирюзовое колечко, но и бесценные рукописи «Истории Петра» своего великого деда! «Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть благороднейшая надежда человеческого сердца?» – вопрошал некогда Александр Сергеевич. И сколь иным, вещим смыслом полнится ныне его восклицание!

Нет известий ни о парном кольце с бирюзой, принадлежавшем Нащокину, ни о бирюзовом браслете, заказанном Пушкиным в подарок Вере Александровне. Где они ныне? Бог весть…

Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!

Сколько же ещё загадок, соединённых с судьбой поэта, с историей его рукописей и магических талисманов, что предстоит разрешить будущим поколениям!

Гадания и приметы

Давно ли тайными судьбами

Нам чаша жизни подана!

Александр Пушкин

Памятник длинноухому

«Оттого ли, что жизнь людей необыкновенных подлежит более всестороннему рассмотрению… или действительно в людях высшего разряда явственнее обнаруживаются таинственные силы человеческого бытия, – размышлял о природе русского гения его первый биограф Пётр Бартенев. – Только то верно, что жизнь таких людей, как Пушкин… запечатлена чем-то чудесным, да и сами они в общем ходе истории – какое-то чудо».

Как всё это точно соотносится с земной и посмертной судьбой Пушкина! И стоит ли удивляться, что и сам Александр Сергеевич с неким душевным трепетом и волнением внимал гаданиям и пророчествам. Многие из которых и в самом деле сбылись.

Пока звезда ещё катилась…

«Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу», – заметил однажды Пушкин. И сам он, прекрасно знавший народную жизнь, следовал многим русским поверьям. Точно так же, как и его любимая Татьяна Ларина:

Когда случалось где-нибудь

Ей встретить черного монаха

Иль быстрый заяц меж полей

Перебегал дорогу ей,

Не зная, что начать со страха,

Предчувствий горестных полна,

Ждала несчастья уж она.

Всё же однажды перебежавший дорогу заяц в буквальном смысле спас поэта. Не повороти Пушкин коней из-за дурной приметы назад, в Михайловское, в декабре 1825-го, то быть бы ему на Сенатской площади в Петербурге! Ведь он остановился бы на квартире, где заговорщики обсуждали планы рокового дня. И, как знать, не пришлось ли бы тогда Пушкину разделить печальную участь друзей-декабристов?!

Ох, и подивился бы Александр Сергеевич, доведись ему знать, что в неведомом ему двухтысячном году в