’Патафизика: Бесполезный путеводитель - Эндрю Хьюгилл

насмешливым и дендистским, дающим Ваше возможность облачаться в свои униформы и принимать позы. Это было слово, изобретённое, чтобы служить заменителем «’патафизики», понятия, малоупотребимого в то время.

Ваше довольно часто и вполне буднично обсуждал темы наркотиков и суицида, поэтому его самоубийство одновременно с сослуживцем путём передозировки опиума 6 января 1919 года выглядит вполне соответствующим его подходу к жизни. Он никогда не выказывал ни малейшего интереса к литературной карьере и определённо никогда не настаивал на издании своих «Писем с фронта». С учётом этого ниже приведено несколько небольших отрывков из его письма Андре Бретону, написанного 18 августа 1917 года, в котором он обсуждает потенциальный проект совместной пьесы:

ИСКУССТВА не существует, конечно же – оттого бесполезно распевать про него – тем не менее! Мы творим искусство – потому что это так и не иначе – Ладно – что с этим поделаешь? […]

– О АБСУРДНЫЙ БОГ! – поскольку всё есть противоречие – не так ли? – будет ли ’umor тем, кто никогда не обманывался потаённой и коварной жизнью всего? – О мои глаза-будильники – и лицемеры – которым я так отвратителен!.. и будет ли ’umor тем, кто почувствует жалкую оптическую иллюзию универсальных квазисимволов?

– В их природе быть символичными.

– ’Umor не должен порождать – но что с этим поделать? […] (Conover, Hale, and Lenti 1995, 227–228).

8. (1907–1948) Неосознанная патафизика?

До какой степени авторы, рассматриваемые в этой главе, были неосознанными патафизиками, – это, разумеется, вопрос открытый. Так ли им действительно недоставало апострофа? Джойс, кажется, впитал в себя Жарри практически так же, как и сочинения многих других писателей, это же, расширительно, можно отнести и к О’Брайену. Руссель вообще отрицал любую связь с авангардом, однако сюрреалисты были его самыми горячими сторонниками, а сам он, безусловно, как минимум слышал о Жарри, поскольку был вынужден вежливо отказаться от ответа на вопрос на такую тему, заданный Бенжаменом Пере. Только Бриссе, в силу своих убеждений и относительной изоляции, похоже, был непроницаемым, несмотря на то, что парижские унанимисты его в шутку величали «Князем мыслителей». Что касается Хорхе Луиса Борхеса, хотя он, по‑видимому, и не был осведомлён о своей связи с патафизикой, когда писал большинство из своих произведений, типичная двойственность проявляется в деятельности некоего Хесуса Боррего Хиля, предоставлявшего для вестника Коллежа ’патафизики “Subsidia” эссе, где обсуждались тексты Борхеса102, и чьё имя, если присмотреться, является анаграммой этого аргентинского писателя. Как заявлял сам Хиль: «А кто не Борхес?»103 Тут и пролегает инфратонкая линия между осознанным и несознательным. Апостроф, в конечном счёте, исчезает в мгновение ока.

Хорхе Луис Борхес (1899–1986)

Борхес так описывал метафизиков Тлёна: «[Они] не стремятся к истине, ни даже к правдоподобию – они ищут поражающего. По их мнению, метафизика – это ветвь фантастической литературы»104. Характеристика выглядит вполне справедливой по отношению к тем патафизикам, кто, подобно Борхесу, да и самому Жарри, наслаждался игрой со своей эрудицией. Тлён – это воображаемый мир, созданный заговором интеллектуалов, чьё существование, или несуществование, исследуется в рассказе «Тлён, Укбар, Орбис Терциус», вышедшем в 1940 году, где действие разворачивается между 1940 годом и XVII веком, и впоследствии (очевидно, в 1947 г.) рассказ был дополнен анахронистским эпилогом. Рассказчиком выступает сам Борхес, открывающий в ходе беседы со своим приятелем, аргентинским писателем Биоем Касаресом, что в энциклопедии существует загадочная статья, в которой описывается страна в мире Тлён, называемая Укбар, что является первым намёком на существование «туманной» группы Орбис Терциус, стоящей за всеми этими выдумками. Оказывается, люди Тлёна были привержены крайней форме идеализма и отвергали существование мира. Они понимали реальность не как «не собрание предметов в пространстве», но как «пёстрый ряд отдельных поступков»105. Как отмечал Белизер Мономак, Регент Фотософистики, в № 4 “Dossier” из серии “Cahiers du Collège de ’Pataphysique”:

Для нас, патафизиков, очевидно, что Борхес с блеском и непревзойдённой глубиной восславил ту ’патафизику, с историей которой, описанной в работах Жарри, он, по‑видимому, был незнаком. Ибо кто из нас не пришёл к выводу, что Тлён – это и есть Коллеж? (Monomaque 1958, 61–62).

Борхес часто вспоминал описание машины, призванной помочь в размышлениях, изобретённой Раймундом Луллием или Рамоном Льюлем, испанским философом XIII века, и сегодня известной как «луллианский круг». Эта машина состояла из двух или более дисков, испещрённых символами, буквами или иными обозначениями. Диски могли вращаться, составляя комбинации этих элементов, способных, в соответствии с философией Луллия, открыть все возможные истины о знании и Боге. В конце концов это должно было стать устройством для унификации различных религий, поскольку Луллий верил, что они разделяют общие истины. Борхес придерживался несколько иного мнения об этой цели и высказал его в отрывке из эссе 1937 года:

…логическая машина не работает. Но этот факт для нас не столь важен. Точно так же не работают вечные двигатели, чертежи которых сообщают таинственность страницам самых многословных энциклопедий; не работают метафизические и богословские теории, берущиеся объяснять нам, кто мы есть и что такое мир. Очевидная, общеизвестная бесполезность не умаляет их интереса106.

Никчёмная машина, использующая случайные комбинации, чтобы прийти к захватывающим озарениям относительно идеальной природы вещей, стала к настоящему времени таким избитым патафизическим тропом, что даже не нуждается в дальнейших комментариях. Однако фантастика Борхеса – которая, как указывает Джон Старрок, «драматизирует идеализм Беркли и Шопенгауэра» (Sturrock 1977, 23), – ближе к воображаемым мирам Раймона Русселя, чем к более личностным произведениям Жарри. Подобно Русселю, Борхес предпочитал нейтральный стиль, где в качестве персонажа мог появляться он сам, однако, оставаясь загадочным. Старрок констатирует: «Этим двум авторам свойственно именно страстное желание оставаться невыразительными, позволяя лишь языку и логике вдвоём делать свою работу» (ibid., 185).

В «Вавилонской библиотеке» (1941), таким образом, Борхес предугадывает кошмарную вероятность логических последствий такого стремления держаться в тени в пользу тотальной логики, управляемой случаем.

Вселенная – некоторые называют её Библиотекой – состоит из огромного, возможно, бесконечного числа шестигранных галерей с широкими вентиляционными колодцами, ограждёнными невысокими перилами. Из каждого шестигранника видно два верхних и два нижних этажа – до бесконечности. Устройство галерей неизменно: двадцать полок, по пять длинных полок на каждой стене; кроме двух: их высота, равная высоте этажа, едва превышает средний рост библиотекаря. К одной из свободных сторон примыкает узкий коридор, ведущий в другую галерею, такую же, как первая и как все другие. Налево и направо от коридора два