Маршал Еременко. Биография глазами дочери - Татьяна Андреевна Еременко

«Опишу вам в немногих словах мои дела и переживания. С мая по конец октября мы все время находились в наступлении, много пережили и проделали, постоянно под угрозой смерти. До Дона война еще была терпима. Но у предмостного укрепления на Дону русский начал наносить нам такие удары, что мы часто впадали в полнейшее отчаяние. Здесь истреблялись целые роты и батальоны, это была настоящая мясорубка, и, несмотря на эти жертвы, мы не могли продвинуться вперед ни на метр. После того, как мы пробыли две-три недели на позиции у Дона, нас направили по пути наступления на Сталинград. Здесь еды было мало: пустынная местность, пересекающаяся болотами. Справа, слева и далеко впереди нас велись ожесточенные бои по всем правилам военного искусства. Снова началась битва не на жизнь, а на смерть. Что здесь творилось и как ведется сейчас война в Сталинграде, словами описать невозможно. Тут идет сражение на уничтожение живой силы и техники в таких размерах, каких еще не знал и не переживал мир. Тот, кто выберется из Сталинграда невредимым, а не останется калекой или не будет убит, может считать себя особенно счастливым и благодарить своего творца и владыку. Здесь земля как бы перепахана снарядами и танками. Все дома и ориентиры сожжены артиллерией или взорваны. Лучше не говорить родине всего. Скажу вам лишь одно: то, что в Германии называют героизмом, есть лишь величайшая бойня, и я могу сказать, что в Сталинграде я видел больше мертвых немецких солдат, чем русских. Кладбища вырастали каждый день. Могу на основании нашего опыта сказать: Сталинград стоил больше жертв, чем весь восточный поход с мая по сентябрь. Война в России закончится только через несколько лет. Конца не видно. Жаль, что мы вынуждены переживать подобное время и что мы родились и существуем в такую эпоху. Пусть никто на родине не гордится тем, что их близкие, мужья, сыновья или братья сражаются в России, в пехоте. Мы стыдимся нашей жизни…»

Из письма ефрейтора Карла Мюллера, п/п 40886 Е, родителям жены. 11.42 г.

«19 ноября. Нас с каждым днем становится все меньше. Чего только не переносят наши солдаты: два часа сна, два часа на посту, и так длится уже 17 дней. Русские теснят нас. Днем мы засыпаем с винтовкой в руках, а ночью являются русские… С трех сторон нас обстреливают. С ума можно сойти. В одном отделении осталось только четыре человека. Нельзя высунуть голову из окопов.

20 ноября. Русские над Доном. Нет ни литра бензина, чтобы удрать на автомашинах. Много ли останется от нас?

22—25 ноября. Русские танки обходят нас и атакуют с фланга и тыла. Все в панике бегут. Мы совершаем 60-километровый марш через степи. Идем в направлении на Суровикино. В 11 часов русские танки и “катюши” атакуют нас. Все снова удирают.

6 декабря. Погода становится все хуже. Одежда замерзает на теле. Три дня не ели, не спали. Фриц рассказывает мне подслушанный им разговор: солдаты предпочитают перебежать или сдаться в плен…»

Из дневника фельдфебеля полевой жандармерии Гельмута Мегенбурга.

«За эти дни наше положение ухудшилось. Письмо от 15.12. я тебе писал на огневой позиции, теперь я на передовой позиции, где находится большая часть нашего подразделения, я опять санитар. Перевязочных материалов нет, а больных человек 50. В сущности говоря, мы все больны. Хуже всего вши. Кожи у меня скоро совсем не будет видно, всюду гнойная сыпь; если в ближайшее время не наступит улучшение, я покончу с собой. К тому же такое скудное питание. Утром и вечером по бутерброду, а на обед – водичка вместо супа. Это длится уже четыре недели; многие так ослабели, что не могут подняться и с трудом дышат, вдобавок делается все холоднее. Если нас скоро не сменят, то мы все подохнем. В животе бурчит, вши кусают, ноги обморожены. Я духовно и физически конченный человек. О нашем отступлении я тебе писать не могу, это завело бы меня слишком далеко… Какое у нас настроение, я думаю, ты можешь себе представить. На улучшение нет никакой надежды, более вероятно, что нас сцапают русские. Быть больным или раненым ужасно, отсюда их не вывозят, а убежища в катастрофическом состоянии. Нас здесь в маленькой комнатушке величиной с кухню, 20 человек; лежим на полу совершенно завшивленные, шевельнуться невозможно, с нами вповалку раненые. А ночью являются русские бомбардировщики и поджигают оставшиеся несколько жалких лачужек; описать все это невозможно. Если бы не было вшей и голода. Войне пора кончиться, но я в это слабо верю; мы будем сражаться, пока последний человек не подохнет. Это у нас называется “героической смертью”. Здесь делаешься таким грубым и бесчувственным. Мертвецы – повседневное зрелище; испытывать сострадание мы разучились, любви больше не требуется, остались только животные инстинкты, жрем мы и живем все, как свиньи. Рубаха у меня коробится от грязи и крови.

Муки мы здесь терпим неописуемые. Сегодня утром я сделал обычный обход: три человека лежат совершенно без сил и заговариваются. И все по уши в грязи, масса гнойных ран, а перевязывать нечем. Еще две недели и мы все сдохнем. Сегодня нас обстреливают целый день. Надеюсь, что они не попадут в нашу жалкую хибарку. Несмотря на злополучное положение, люди воруют друг у друга. Нет смысла писать тебе больше об этом, ты все равно не в состоянии представить, каково это в действительности. Я погиб. Вши, вши…

Тысяча проклятий, это ад, хуже ничего быть не может. Так живем мы со дня на день и надеемся на освобождение. Завтра от нас опять отправляется один взвод в пехоту – изголодавшиеся люди должны воевать…»

Из письма ефрейтора Роберта Яна, п/п 18039 С невесте. 27.12.42 г.

Приложения

(1) Полководец несгибаемой воли

А. Первенцев

/Очерк «Полководец несгибаемой воли» напечатан под названием «Полководец неиссякаемой воли» в журнале «Воин России», № 10, октябрь 2004 г./.

Есть люди, биографию которых нельзя отделить от истории государства, от судьбы народа, настолько они слиты. Поэтому, рассматривая жизненный путь таких выдающихся людей, естественно обращаешься ко времени, когда свершались события, непосредственно влияющие на формирование их личности. Горы разрушаются под воздействием бурь, ливней и обвалов, реки меняют русла, волны океанов размывают берега, сменяется поколение за поколением, неумолимо закономерно движение.

Меня привлекает человек во всей сложности своей судьбы и характера. Мне хочется увидеть в человеке не только то, что значится в анкетах и формулярах, а личность во