Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Я всю дорогу до тугой железной двери думал не о Болте и не о Шмыге, а о том, что у нас в Магазе тоже стоит чайник. Интересно, кипит ли он в тот момент, когда меняется расположение стен?

Глава 18

Мы оба поняли друг друга без слов

Тугая дверь была уже в трёх шагах, когда я понял, что не иду, а стою.

Мысль догнала меня в коридоре и села на плечи, тяжёлая, как мешок сахара. Гущин не про воровство говорил. Точнее, не только про него.

Влад дорос. Апнул по незнанию второй уровень, и Магазин пустил в него корни, как хочет пустить в меня сейчас.

А потом Влад захотел эти корни выдернуть. Копил валюту Изнанки под доской, хотел выкупить собственный договор, стать свободным логистом на вольных хлебах. И Магазин посчитал его издержками.

Директор же говорил мне, что Влад «уволился и ушёл, не сработались, даже деньги не забрал».

Ушёл он, как же. Директор сам вызывал участкового оформлять пропажу материально-ответственного лица. Знал, что стены двигаются, знал, куда делся человек, и ещё имел наглость штрафовать меня за стеллажи, сломанные крабом.

Скотина. Причём скотина с юридическим образованием, что хуже.

И самое неприятное я оставил на десерт. Гущин сказал: комната Влада. Комната, которую замуровали. Но я живу в Подсобке номер один, на раскладушке, с чайником и обогревателем-козлом, и это единственное жилое помещение, которое я знаю. Выходит, в Магазине было две обустроенные комнаты. Влад жил в той, которая сейчас замурована. А кто тогда жил в моей?

— Денис.

Лера стояла рядом и смотрела на меня так, как смотрят на человека, который забыл, что у него в руках кипяток.

— Ты сейчас думаешь вслух лицом. У тебя брови как будто обсчитывают что-то.

— Они всегда обсчитывают.

— Сейчас они обсчитывают что-то плохое.

— Потом расскажу, — сказал я. — Дома. При закрытой рольставне.

Она кивнула и не стала давить, за это я и начал её ценить где-то между метро и клубом. Стас в это время у форточки уже занёс руку над банкой с кофе.

— Не трогай.

— Да я только понюхать.

— Оно тебя понюхает в ответ.

Он с сожалением убрал руку. Фина стояла возле стенда с мошенниками, переступала с ноги на ногу и явно решала внутреннюю задачу, мыть или не мыть? Судя по тому, как она сжимала черенок, ответ ей не нравился.

И тут тугая дверь бухнула сама. С улицы, вместо нас.

В коридор вошла бабка в вязаном берете цвета варёной свёклы. Клюка в одной руке, папка в другой, очки на носу и лицо, на котором уже было написано заявление в трёх экземплярах. Она прошла мимо нас так, будто мы были частью стенда, и свернула прямо в открытый кабинет к трём столам ДСП.

Раздался стук. Не по столу, а по его ножке. Клюка ударила три раза, с оттяжкой.

— Я вам русским языком говорю, Михалыч!

Мы все, не сговариваясь, сдвинулись на шаг и заглянули в дверь. Даже Фина.

Бабка стояла над столом с заявлениями и колотила клюкой по ножке так, что кружка с высохшим кофе на соседней папочной башне звенела в такт. За столом сидел тот самый сотрудник. Гладкая, как пергамент, кожа, ровный воротник, галочка, влево, следующий лист. На стук он не отреагировал, только на секунду задержал ручку.

— У меня соседи сверху опять по ночам мебель двигают! — Бабка ткнула клюкой в потолок, будто соседи жили прямо над участком. — И ладно бы просто двигали! Так мебель у них визжит, Михалыч! Как недорезанная! Как её режут по живому, а она орёт! А потом по стояку слизь чёрная течёт, я утром герань на подоконнике смотрю, а она вся пожжённая, листья скрутило! Штраф им выписывай, иродам, а не сиди тут!

Она положила на стол папку, шлёпнув ладонью сверху.

Сотрудник взял папку. Медленно, аккуратно, двумя руками, и положил на край стола к другим заявлениям. Потом произошло то, чего я предпочёл бы не видеть ни на сытый желудок, ни на голодный.

Кожа на его лице, там, где у людей бывает рот, натянулась и разошлась. Ровно, тонкой щелью, как расходится палец, если провести им по краю листа бумаги. Ни губ, ни зубов, ни языка. В щели виднелось что-то плотное и слоистое, серо-жёлтое, как спрессованные годами бланки в архивной папке. Щель шевельнулась.

— Гражданка Быкова… — прошелестело оттуда. Сухо, тихо, как ветер листает картотеку. — Ваше заявление… приобщено… к материалам…

Рядом со мной Лера положила ладонь на кулон и не отпускала. Значок Ильича у меня под рубашкой остался тёплым, но поясница выдала длинный, честный сигнал, который на языке моего тела означал «это похуже собак». Фина склонила голову набок, разглядывая сотрудника без всякого испуга, так же, как смотрела на кота. Стас просто смотрел с интересом.

Бабка поправила очки на носу и презрительно вздёрнула подбородок, глядя поверх стёкол куда-то в район гладкого лба.

— Ты мне тут не шелести, Михалыч! Ишь, лицо кирпичом сделал! Сидит, смотрит сквозь меня, будто я стеклянная! Приобщил он. К чему ты приобщил, к своей заднице? Глаза бы мои тебя не видели, бюрократ проклятый! В управу пойду, так и знай!

Лицо кирпичом. Я мысленно записал фразу в раздел «чёрный юмор, найденный в дикой природе». Ничего точнее про этого сотрудника я бы не придумал и за месяц.

Щель на лице сомкнулась так же ровно, как разошлась, и кожа снова стала гладкой. Ручка вернулась к заявлениям. Галочка, влево, следующий.

И тут в кабинет вошёл Стас.

Я не успел его поймать. Между «Стас стоит рядом» и «Стас уже у стола» временного промежутка почти не было, как будто отсутствие страха ещё и ускоряло ноги. Он обогнул бабку, наклонился к столу и помахал ладонью перед гладким лицом сотрудника. Туда-сюда, как машут перед камерой, проверяя, пишет ли.

— Бро, — сказал он доверительно. — Это у тебя маска такая латексная? С Алика заказывал или в косплей-магазе? Круто сидит, швов вообще не видно. А как ты кофе пьёшь? Впитываешь, как губка?

Галочка. Влево. Следующий лист.

— Не, ну ты хоть кивни. Или ты типа в образе? Уважаю. — Он выпрямился и повернулся к бабке с видом человека, готового помочь. — Бабуль, а вас вообще не смущает, что