Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

наверное, про меня, что городская сумасшедшая, раз пью воду пригоршней из фонтана. Да здесь чистейшая вода, доложу вам. Муж мой тоже где-то рядом ходит, мы пенсионеры, но еще активны, как мало кто. Я, например, помимо всего прочего, помогаю в здешней библиотеке. Чувствую, что вы впервые в нашем городе. Мы приехали сюда с Украины, хотя раньше жили в России. Но это вам неинтересно, а вот что для вас важно может быть, чувствую, то, что история этого города создана женщинами, не шучу, сама я слабая женщина, и мне это особенно приятно.

Разговор и выговор выдавал в ней женщину со странностями, но и, видимо, с еще живой и огромной когда-то библиотекой памяти, поэтому рассказу хотелось верить, несмотря ни на что.

– Марбург наш – университетский город, переполненный страстями.

Он спросил, в каком смысле страстями. Она ответила:

– В самом натуральном смысле… иногда возвышенном, иногда приниженном… но страстями… между женщиной и мужчиной… а не только страстью к знанию, узнаванию, познаванию… не знаю еще как назвать… Город основан женщиной… тут царили безумные и гениальные женщины… иногда известные… иногда безвестные…

Он не знал, что ей сказать в ответ, да и времени она ему не дала. Она говорила быстро, захлебываясь речью. Так, словно произносила и открывала все это для себя впервые, хотя было ясно, что произносит такие слова, проповедуя, неизвестно какой уж раз. Причем она иногда взглядывала на него из-под шляпки с сомнением, подозрением и даже словно бы презрением и продолжала:

– Город такой, возможно, единственный в мире основан женщиной, духом, дуновением ее… и все, что связано с женскими чувствами… пусть даже безымянными, держит, поддерживает город… как каркас готического собора… своды университета держатся на страстях.

Он вспомнил почему-то, как десять минут назад, проходя мимо одного из зданий замка на самой горе, – здания, отданного, наверное, под университетское помещение, может быть, университетского факультета или какого-то института, – он услышал сквозь раскрытое, но зарешеченное окно аплодисменты и голоса – ему показалось, что там чествовали какую-то женщину, к ней особенно часто обращались с приветствиями, и женский смех и звон наполненных, по-видимому вином, бокалов говорил о том же.

Его собеседница или проповедница уловила, что он отвлекся на миг, и несколько скосила глаза и повернула в сторону голову:

– Там, откуда вы пришли и куда сейчас посмотрели, за подъемом спуск крутой к реке, там за рыночной площадью стоит небольшая статуя женщины с мальчиком на руках. Но то не монумент материнству, а скульптура настоящей, реальной женщины – Софии Брабантской, основательницы Марбурга, а мальчик – ее сын Генрих Первый – первый ландграф здесь. Можно, конечно, аллегорически понимать этот памятник как монумент основательнице всего здешнего мира и ее детищу, мужскому, юному еще духу, который возмужает в будущем, откроет университет, создаст неслыханные труды, напишет книги.

При слове «аллегорический» у него перед глазами предстал сон, который он видел сегодня в ночном поезде из Рима в Бремен. Ему приснилось уже под самое утро, и станция Марбург, собственно, его и разбудила, что они играют с братом – а его вживе он не видел уже много лет – в шахматы. Он играет белыми, играет быстро и рассеянно и скоро обнаруживает, что попадает в тяжелую позицию. Его король расположен на задней линии, его королева находится в далеком каком-то шахматном поле, не угрожая совсем сопернику и не оказывая помощи своему королю, перед которым стоит вражеская пешка, готовая превратиться в нового ферзя, если король сойдет со своей позиции. Но уйти необходимо, иначе ему грозит неизбежный мат после простого хода черного ферзя. Фигуры белых разрозненны и находятся в растерянности. Он думал над последним своим ходом очень долго, как ему показалось, но проснулся все же не от безвыходности положения – шахматный выход, возможно, существовал, – а потому, что надо было выходить в Марбурге. Сейчас он подумал о том, надо ли обязательно сон понимать аллегорически, или как свободное, не зависящее ни от чего творчество, способное создать, например, новую шахматную партию.

Его собеседница увидела опять, что он ее не слышит. Он, не отойдя еще от воспоминания о своем сне, отвечал как-то невпопад, что ему интересно смотреть на живых проходящих людей, в том числе и женщин. Она вскочила и махнула даже рукой на него:

– «В том числе»… суконно выражаетесь… хотите быть вежливым, а чушь какая-то получается…

Она махнула рукой, отошла на некоторое расстояние, но описав круг, снова вернулась к фонтану. Цвет ее шляпки наконец стал ему различим (то был какой-то темно-зеленый, болотный, но красивый материал с переливами, но назвать бы его он затруднился). Присела на парапет, некоторое время молчала, а потом произнесла:

– Все же расскажу… Пусть вам и неинтересно… Но что-то останется… Потом передадите кому-нибудь.

Он сказал опять не совсем впопад, что ему, напротив, очень интересно, но передавать некому.

– Не кокетничайте… Некому… Расскажете той, о которой сейчас думаете, а я вижу по глазам, что думаете… Итак, с чего начнем и чем закончим? Да мы и начали уже… Да и не закончишь… история эта никак не кончается… Я вот двадцать лет как в Марбурге, а все время что-то новое всплывает или происходит… появляется… что мне как женщине приятно и важно. Вспомним хотя бы ландграфиню пятнадцатого века Анну фон Кацнельбоген. Ее рельеф, то есть барельеф хранится в нашем замке. О споре Лютера и Цвингли вам расскажет тут всякий. О том, кто такой Филипп Меланхтон, тоже могут порассказать. О трудах университетских марбургских профессоров – почти любой знает. А вот женщин будут замалчивать. О том, что Ида побудила Бориса создавать, шататься по городу и репетировать, можно сказать, репетировать свою возлюбленную, равную шекспировой драме. Вам покажут тут дорожку Наторпа, тропу Когена и других философов… тех, что называли неокантианцами, а кем они вдохновлены были? То-то и оно… та-та и она… Вы скажете – пустые слова… так везде и всегда… Нет, только здесь это все подтверждено… документально зафиксировано заверено подписями… страсть Ломоносова к своей Марте… впрочем, не только к ней… его вдохновляла на подвиги студенческие и научные. Ханна фон Арендт жила здесь на взгорье… на подъеме к замку… на улице Мартина Лютера… тому не только устное свидетельство… предание… но и мемориальная надпись на стене того здания есть… Мартин Хайдеггер, когда писал «Sein und Zeit», приходил к ней туда… и не только как профессор приходит к своей студентке… перечитайте «Бытие и время»… да вы наверняка его и разу-то не читали… и найдете следы этой страсти там. Пастернак и Ортега-и-Гассет жили в соседних домах… там