О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

этот титул с Эммануила Ласкера, которого неизменно называли в прессе (в том числе Григорьев) «доктор Ласкер» на популярного и влиятельного советского шахматного критика, считавшегося правой рукой заместителя наркома юстиции РСФСР и председателя Всесоюзной шахматно-шашечной секции Николая Крыленко. Так сказать, повысил рангом. В шахматном мире известных игроков называли тогда «маэстро» (в 1925 году в СССР ввели степень «мастер»), а докторами только тех, кто имел ученую степень (например, доктор прав Алехин). Иначе говоря, Ильф и Петров, заимствовавшие информацию о шахматистах прямо из материалов Григорьева, «в благодарность» весело повысили его в статусе: «Чего не сделаешь для хорошего человека!»[622] Кстати, именно из шахматной страницы Григорьева в «Тридцати днях» авторами было взято полное написание красивого имени кубинского гения «Хозе-Рауль Капабланка-и-Граупера»[623] (немедленно «сниженное» глаголом «поморщился»). Получился настоящий «праздник носоглотки» в исполнении Остапа Сулеймана Ибрагима Берты Марии Бендер-бея[624], который соблазнительно переформатировать в неправильные, но звучные «лоханкинские ямбы»:

… Приезд

Хозе-Рауля Капабланки,

Эммануила Ласкера,

Алехина, Нимцовича, Рети´,

Руби´нштейна, Мароцци, Таррашá,

Видмар и доктора Григорьева [при этих]…

Последний в прямом смысле слова влетает в текст вослед за Капабланкой-и-Грауперой: к аэроплану «по мановению руки одноглазого» «была подана мраморная лестница» и «доктор Григорьев сбежал по ней, приветственно размахивая новой шляпой и комментируя на ходу возможную ошибку Капабланки в предстоящем его матче с Алехиным» (ДС, с. 372).

Заметим, что в московских главах романа появляется заведующий шахматным отделом газеты «Станок» маэстро Судейкин, которому никак не удается втиснуть в номер «прелестный этюд» Неунывако и замечательную индийскую партию Тартаковера против Боголюбова, лежавшую у него уже больше месяца. Как предположили Одесский и Фельдман, «маэстро Судейкин» — намек на Н. Д. Григорьева, редактора шахматного отдела газеты «Известия», первого советского шахматного радиокомментатора, удостоенного в 1927 году звания «мастер СССР» (ДС, с. 528). Укажем также, что в День печати и годовщину 15-летия газеты «Правды» 9 мая 1927 года зав. шахматным отделом журнала «30 дней» Н. Д. Григорьев дал сеанс одновременной игры в московском Камерном театре со всеми желающими подписчиками журнала (в президиуме торжеств были близкие Ильфу и Петрову Михаил Кольцов и Владимир Нарбут).

Вот он на первом плане (уж не ладью ли он прячет, как штепсель, в левой руке?). В том же журнале была опубликована статья Григорьева «О красоте в шахматах». Последняя, по словам автора, угадывается «в неожиданных, порой эффектных ходах, в той строго логичной последовательности различных маневров и построений, выдающих всю глубину и стройность шахматной мысли». Эта красоту, пишет Григорьев, чувствует по-своему всякий шахматист, ибо она роднит шахматы с искусством: «Недаром д-р Ласкер в своей последней прекрасной книге „Учебник шахматной игры“ отводит целую главу эстетике шахмат». Григорьев подчеркивает, что недавно в советских специальных журналах «появился целый ряд талантливейших произведений шахкомпозиции», с некоторыми из которых редакция «30 дней» хочет познакомить своих читателей[625].

Одновременный сеанс шахматной игры Н. Д. Григорьева с подписчиками «30 дней». На первом плане, стоит — Н. Д. Григорьев

Раз уж зашел разговор о советских шахкомпозиторах, то следует заметить, что смешную фамилию Неунывако Ильф и Петров не выдумали, как считают некоторые исследователи[626]. Речь идет о винницком этюдисте «из числа боевых пролетарских командиров» Павле Ефимовиче Неунывако (1897–1940; расстрелян за подготовку терактов и участие в контрреволюционной организации)[627], опубликовавшем в «Шахматном листке» и других изданиях ряд этюдов, включая следующий, получивший премию редколлегии[628], и еще один (увы, нам не удалось решить ни тот ни другой).

Популярные шахматные композиторы и комментаторы были в «горячечные» 1920-е годы на виду. В шахматных журналах даже сообщались их домашние адреса, по которым можно было обращаться с вопросами. Так, Н. Д. Григорьев проживал по адресу: Москва, Зубовский бульвар, Дворцовый переулок, д. 2, кв. 26, П. Е. Неунывако жил на Знаменке, 8/1, кв. 12, а еще один упомянутый в «Двенадцати стульях» маэстро Ф. И. Дуз-Хотимирский, речь о котором пойдет в другой главке, жил на Сретенском бульваре, 6 в квартире 27[629].

Гамбит и контргамбит

Забавно (как говорит в таких ситуациях историк литературы А. О. Нирускорп), что в 1920-е годы в России был более или менее известен только один «доктор Григорьев» (он же доктор Аксанин [или Оксанин] Николай Сергеевич) — военный врач, доверенное лицо руководителя Боевой организации партии эсеров Бориса Савинкова, член московского и муромского штабов «Союза защиты родины и свободы» (в целях конспирации — директор лечебницы для приходящих больных на Остоженке, на самом деле — «начальник провинциального отдела и пропаганды»), киевский комиссар Временного правительства, помощник комиссара при Деникине (за введение в Особой армии телесного наказания розгами для солдат-дезертиров был прозван «Петром Великим»). Доктор Григорьев был также редактором-издателем антибольшевистской пермской газеты «Отечество» (из передовицы: «…как кошмарный идол Молоха-пожирателя, перед нами воздвигли кровавый, холодный труп Интернационала и требовали, чтобы мы поклонялись ему…»[630]), активным участником разных политических авантюр и сражений времен Гражданской войны[631]. Человек исключительно яркой биографии, доктор Григорьев взорвал себя гранатой во Владивостоке в Гайдовском восстании 17–18 ноября 1919 года. В начале 1920-х годов о нем писали в советской прессе в связи с делом Савинкова, назвавшего своего соратника плехановцем (точнее, тот был эсером-максималистом) и рассказавшего о его деятельности. Наконец, в № 31 газеты «Известия» за 1922 год выходит очерк Николая Асеева «Гайда» (из цикла дальневосточных очерков «У бортов океана»), посвященный героической смерти «последнего романтика» доктора Григорьева, — «заблуждавшегося, но неравно заплатившего за свои заблуждения» (Асеев напечатал его в сборнике своей прозы 1930 года в составе книги очерков «У самого синего»):

В комнате, полутемной еще от рассвета, среди груды поникших к земле — на ногах один. Хриплый крик радости у белых: его-то им и нужно. Но этот один — высокий, с тонкой талией, темными бровями, хмуро сошедшимися на высоком лбу, — поднял две последние гранаты: одна — в бешено рвущихся к нему в злобной истерике сифилитиков, другая — под себя. Красный гром, озаряющий резные с петушками окна вокзала, и последний романтик, доктор Григорьев, забрызгивает мозгами, усвоившими стихи Хлебникова и формулы Эйнштейна, своих мертвых товарищей. Он честно расплатился за свои ошибки[632].

Знали или не знали Ильф и Петров об этом романтическом докторе из «Союза защиты родины и свободы», нам неизвестно (может быть, слышали это имя от Нарбута или знакомцев из НКВД), но так или иначе, играя со своим шахматным Григорьевым, они случайно «вызвали» реального доктора (материализовали еще одного лейтенанта Шмидта). Впрочем, дальше идти по следам этого яркого исторического персонажа — повторять отца Федора, гоняющегося не за тем Гамбсом.

С историко-литературной точки зрения гораздо интереснее