О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

пуховые подушки, удобные матрацы и т. д.» Впрочем, «в этом, несмотря на очень решительный тон, администрация больницы отказала»[595]. «Лишний» матрац могли забрать и как своего рода «налог за домработницу» — пользовавшиеся таким наемным трудом «должны были сдать в совет своего района в качестве налога матрац»[596]. Еще один повод для конфиксации, упоминавшийся Троцким, — использование врагами революции матрацев для сокрытия оружия.

Вообще, тема «буржуазного» матраца в советской литературе, привлекшая внимание Ю. К. Щеглова в комментарии к «Двенадцати стульям»[597], заслуживает отдельного рассмотрения, в центре которого должен быть гимн матрацу как символу нового мещанского быта в 17-й главе «Двенадцати стульев», озаглавленной «Уважайте матрацы, граждане!»:

Граждане! Уважайте пружинный матрац в голубых цветочках! Это — семейный очаг, альфа и омега меблировки, общее и целое домашнего уюта, любовная база, отец примуса! Как сладко спать под демократический звон его пружин! Какие чудесные сны видит человек, засыпающий на его голубой дерюге! Каким уважением пользуется каждый матрацевладелец. Человек, лишенный матраца, жалок. <…> Матрац ненасытен. Он требует жертвоприношений. По ночам он издает звон падающего мяча. Ему нужна этажерка. Ему нужен стол на глупых тумбах. Лязгая пружинами, он требует занавесей, портьер и кухонной посуды (ДС, с. 196–197).

Этот спич, как мы полагаем, идет прямо от эмоциональной антимещанской речи о «перинном начале» Разумихина из «Преступления и наказания»: «Тут, брат, этакое перинное начало лежит, — эх! да и не одно перинное! Тут втягивает; тут конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек, натопленных лежанок, — ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе выгоды разом!»[598]

Осторожно — подтяжки!

Показательно, что летописное повествование об антибуржуйских плакатах и матрацных злоключениях Бунин завершает описанием встречи со своим литературным учеником, молодым писателем Катаевым — братом Евгения Петрова, активным участником одесского литературного процесса и в будущем духовным отцом «Двенадцати стульев»:

Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»[599]

Заметим, что эта дневниковая запись с выпадом против молодого циника с откровенно буржуазными ценностями (сытная еда, хорошая одежда любой ценой) была опубликована в конце 1925 года в парижской газете «Возрождение». Логично предположить, что она была замечена авторами «Двенадцати стульев» и уж точно ее адресатом, подписавшим в 1927 году письмо Зощенко: «Ваш Валя Катаев, шалунишка и циник» (свидетельство Сергея Шаргунова)[600].

В «Траве забвения» (1966) Катаев рассказал, что в ответ на обвинение Бунина он заметил, что слова об убийстве принадлежат не ему, а герою его рассказа. Действительно, у Катаева похожую реплику произносит в полемическом по отношению к «Пиковой даме» Пушкина рассказе «Опыт Кранца» (1919) артист маленького веселого театра кокаинист Зосин, завидующий огромному выигрышу студента-математика, задумавшего из принципа сжечь эти деньги:

У меня нет хорошего костюма, я не могу жить так, как хочу жить, я не могу иметь любовницей балерину Клементьеву потому, что у меня нет денег <…>. Я сейчас убью… я сейчас убью… А если нет, то навсегда останусь жалким, ничтожным и бедным актером театра миниатюр с грошовым жалованьем. Пятьдесят тысяч… Я должен убить, иначе я ни на что не годен. Иначе я трус[601].

Между тем, по воспоминаниям Катаева, собеседник не принял его оправдания: «— Неправда! — резко сказал Бунин, почти крикнул. — Не сваливайте на свой персонаж. Каждый персонаж — это и есть сам писатель»[602]. Рискнем предположить, что гнев старшего автора был вызван не столько признанием катаевского персонажа, которое Бунин счел выражением личной позиции Катаева, сколько авторской репликой в финале первоначального варианта рассказа, прочитанного Буниным в Одессе: «В ушах стоял оглушительный колокольный звон, и красными буквами гремела фраза, сказанная чьим-то знакомым и незнакомым голосом: „Вы держите папиросу не тем концом“»[603]. (Для публикации рассказа в «Новом мире» в 1922 году А. Серафимович изменил, если верить позднему Катаеву, его название на «В обреченном городе» и якобы дописал — а точнее, додумал — подходящий, но чересчур прямолинейный апокалиптический финал в духе бунинского «Господина из Сан-Франциско»: «А в это время на темных и глухих окраинах рабочие уже смазывали салом пулеметы, набивали ленты, выкапывали ящики с винтовками, назначали начальников участков, и новый день, обозначавшийся светлой полосой за черными фабричными трубами, был последним днем Вавилона»[604].)

Если Катаев и был циником, то это был не только личный (материальные блага любой ценой), но и своего рода философский (историко-диалектический) цинизм, основанный на острой житейской наблюдательности, как бы ловившей знаки обреченности. Александр Галушкин привел в своей известной публикации рассказ Шкловского о разговоре Катаева с Маяковским накануне самоубийства последнего: «Он пил с этим… Катаевым. И очевидно, тот что-то подозревал. Когда Маяковский выходил в уборную, он сказал ему: „Смотри, не повесься на подтяжках“»[605]. Подтяжки тогда считались традиционным аксессуаром самоубийц (можно привести немало примеров), но тут интересна и литературная подоплека этого смешного «буржуйского» образа (как говорил персонаж Лидии Сейфуллиной, «подтяжки надо носить», «надо овладевать культурой буржуазного общества»[606]). Упоминания комически архаических рекламно-плакатных подтяжек характерны для Маяковского (мы бы сказали, что они занимают свое место в символическом гардеробе автора «Облака в штанах»). Ср. «гигиенические подтяжки имени Семашки» в стихотворении «Ужасающая фамильярность» (1926). Или в стихотворении о белой эмиграции в Париже «В 12 часов по ночам» (1929):

За ними

в мешках-пиджаках

из гроба

встают камергеры.

Где

ваши

ленты андреевские?

На помочи

лент отрезки

пошли,

штаны волоча…[607]

В заметке «Агитация и реклама» (1923) Маяковский вспоминает образцовую европейскую рекламу подтяжек:

…какая-то фирма рекламирует замечательные резины для подтяжек: в Ганновере человек торопится на берлинский поезд и не заметил, как в вокзальной уборной зацепился за гвоздь подтяжками. Доехал до Берлина, вылез, — бац, и он опять в Ганновере, его притянули обратно подтяжки. Вот это реклама! Такую не забудешь[608].

Показательно, что и Троцкий использовал «подтяжки» в качестве метафоры буржуазной (и сталинистской) морали. Так, в ранней статье 1912 года он писал: «…та хаотическая масса материальных завоеваний, навыков, привычек и предрассудков, которую мы называем цивилизацией, гипнотизирует всех нас, внушая нам ложное ощущение, будто главное уже сделано, — и вот приходит война и показывает, что мы все еще не выползли на четвереньках из варварского периода нашей истории. Мы научились носить подтяжки,