О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

каком-то смысле общим историческим вердиктом для двух рыцарей капитала в романе является надпись с глумливым комментарием на крышке приобретенных Остапом на деньги Корейко золотых часов — одной из «бранзулеток», экспроприированных у великого комбинатора румынскими пограничниками:

«Любимому сыну Сереженьке Кастраки в день сдачи экзаменов на аттестат зрелости». Над словом «зрелости» булавкой было выцарапано слово «половой». Сделано это было, по-видимому, приятелями молодого Кастраки, такими же двоечниками, как и он сам. Остап долго не хотел покупать эти неприличные часы, но в конце концов приобрел, так как твердо решил вложить в драгоценности весь миллион (Тридцать дней (Москва). 1931. №. 7. С. 62).

Говоря метафорически, как заветный чемоданчик с миллионами, так и блюдечко с голубой каемочкой оказываются в романе своего рода исторической пепельницей для некурящих. Тайному миллионеру Корейко, напрасно ждущему возвращения капитализма, только и остается, что, перифразируя стихи одной не очень приличной поэмы, хранить «времени на посмеянье» свой ненужный клад и ворошить в стянутом сказочными обручами сердце «пепел чувств минувших дней»[565]. В свою очередь Остап, разочаровавшись в миллионе, сперва задумывает его сжечь (обратить, так сказать, в пепел), но, решив, что «жечь деньги — пижонство», отправляет его бандеролью народному комиссару финансов. Соавторы романа вначале думали женить Бендера в награду за альтруизм на Зосе Синицкой, но затем решили выдать ее замуж за секретаря изоколлектива железнодорожных художников Перикла Фемиди («Фемиди! Немезиди!»), которому молодая супруга дарит пошлые носки с двойной пяткой. Великий комбинатор осознает, что «опоздал на праздник любви» и что эти носки (как и фамильная пепельница Синицких) представляют собой «некий символ счастливого брака, узаконенного загсом» (Там же. С. 60). Он бежит на почту и забирает бандероль с драгоценным чемоданчиком.

Дальнейшее всем известно. Добавим только, что нарком финансов Г. Ф. Гринько, так и не получивший миллион от Остапа Бендера, в 1938 году будет приговорен по делу «Антисоветского правотроцкистского блока» как украинский «буржуазный националист» и «союзник и агент капитализма» к расстрелу с полной конфискацией имущества.

3.

В заключение отметим, что в середине 1940-х годов дореволюционная сентенция, написанная на пепельнице, «проявится» в военном очерке Василия Гроссмана «Глазами Чехова» (здесь — знатного снайпера и однофамильца писателя), на этот раз как знак разрушенного до основания мирного быта:

Есть Чехову не хотелось, и он отказался от пшенной каши, сидел на кирпичиках, рассматривал пепельницу с надписью «Жена, не серди мужа» и слушал, как в темном углу подвала красноармеец-сталинградец рассказывал о былой жизни: какие были кино, какие картины в них показывали, о водной станции, о пляже, о театре, о слоне из зоологического, погибшем при бомбежке, о танцевальных площадках, о славных девчатах. И, слушая его, Чехов все еще видел перед собой картину мертвого Сталинграда, освещенного полной луной[566].

На этой цитате мы завершаем наш рассказ о приключениях «чеховской» пепельницы с заветной надписью и идем есть фасолевый суп, приготовленный женою, уже начинающей сердиться за то, что нас приходится ждать.

13. ПОДТЯЖКИН БЛЮЗ:

Антибуржуйская тема в романе «Двенадцать стульев»

Толстый буржуй с бакенбардами продавал шубу прямо с себя. Из-под шубы видны подтяжки, надетые поверх визитки. Рядом с буржуем стояла дородная торговка с лотком яблок.

— И не жалко вам продавать такую хорошую шубу?

— А чего жалеть? Летом шуба не нужна, а будет ли следующая зима — неизвестно.

Александр Молчанов. Коммунист

Дерни за веревочку, дитя мое, дверь и откроется!

Шарль Перро. Красная Шапочка. Сказка

Ни фига (зачин)

Советские воспоминания лезут из меня, как тараканы. В педагогическом университете я больше всего не любил педагогику как предмет. Ее у нас читали так скучно, что мухи дохли на висевшем в аудитории портрете Ленина. Мы с другом В. прогуляли почти все занятия, но добрая скучная преподавательница дала нам шанс получить зачет, если мы напишем для ее класса сценарий детского праздника. Этот вариант нам очень понравился. Мы сели за длинный стол в университетской библиотеке и коллективно сочинили спектакль в стихах, представлявший собой баттл между «чистой» и «нечистой» силами, которые играть предстояло ученикам шестого класса школы, где мы проходили (прогуляли) практику. Текст этого праздника, увы, не сохранился, но кое-что я помню и хочу поведать свету.

Команда «нечистой силы» выдвинула для творческого состязания с «чистыми» Бабу Ягу (дело происходило в конце советской эпохи и воспоминания об Олимпиаде, пробойкотированной вредным Западом, еще были свежи, хотя уже казались забавными):

Спляшет танец понемножку.

«Чистая сила» отвечала на этот вызов агрессивной насмешкой с эффектной рифмой:

Ваша бабушка Яга

Не умеет ни фига!

В противовес вражеской Яге (там еще было: «Баба Яга / Костяная нога / Ходит по нашей планете / У бабы Яги / Есть злые враги — / Это советские дети!») «чистые» призвали хороших советских фольклорных героев — но, увы, поэтически неудовлетворительными со всех сторон стихами. Например:

Не боится передряг,

Прямо к нам из сказки

Едет наш Иван-дурак —

Здравствуй, милый Ваня!

Все шло быстро и весело до тех пор, пока мы не добрались до Василисы Премудрой, не ложившейся ни в какую подходящую по смыслу рифму. Я начал:

Едет в гости Василиса

Вся такая мудрая.

У нее такие…

«Все покрыты пудрою!» — закончил мой друг. И тут мы начали глупо и громко смеяться, за что были немедленно изгнаны из библиотеки оказавшимся там грозным проректором (впоследствии снятым за взяточничество). Сценарий преподавательница приняла в рабочем виде, но школьникам не дала. Начиналось утро новой жизни — перестроечной, веселой и цинично-постмодернистской.

Эту историю я решил привести в качестве эмоционального зачина к предлагаемому ниже сюжету, рассказывающему об агитационных поруганиях демонизированных («нечистых») врагов в культуре 1920-х годов и преломлении этой темы в веселом модернистском романе Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». В центре моего внимания будут всего три слова из романа, которые я считаю семантическим ключом от квартиры, где лежат не деньги, а скрытые смыслы и печальные и кровавые исторические воспоминания. Дернем за веревочку, господа присяжные заседатели!

Крик с тротуара

В 13-й главе «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова «Дышите глубже: вы взволнованы» весело описывается первомайская демонстрация в Старгороде (та, к которой приурочено открытие первого в городе трамвая):

Стучали пионерские барабаны.