О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

и остраненно и служит одновременно нескольким целям: житейская конкретизация и узнаваемость изображаемой среды; фиксация знаков старого мира; комическая идиоматизация (овеществление) сознания персонажей; наконец, сатирико-психологический «ключ» к сцене, вписывающейся в этом контексте в длинный ряд объяснений в любви застенчивых персонажей классической русской (и не только) литературы.

Зачем некурящий Корейко схватил со стола пепельницу и что он в ней мог разглядеть?[556]

3.

Ильф и Петров, всегда очень внимательные к сервизам, посуде и разной столовой утвари (от ситечка и блюдечка с голубой каемочкой до фаянсовой суповой чашки с отбитыми ручками, тарелок с цветочками и без цветочков, пожелтевших вилок и даже компотницы у Синицких), несколько раз упоминают пепельницы в своих произведениях. В «Двенадцати стульях» обманутый Бендером архивариус Коробейников в ярости принимается пинать ногою стол, приводя в движение столовые принадлежности: «Подпрыгивала пепельница, сделанная на манер калоши с красной надписью „Треугольник“, и стакан чокнулся с графином» (ДС, с. 131). Речь здесь, по всей видимости, идет о действительно существовавших пепельницах в форме галоши на невысоком каблуке. На одной из таких дореволюционных пепельниц красовалась рельефная надпись: «Галоши шины лучшие в мире».

После революции пепельницы-галоши выпускал завод «Красный треугольник», и, очевидно, одна такая треугольная галоша и пустилась в пляс на столе Коробейникова.

Хорошо известны и поучительные надписи на пепельницах конца XIX — начала XX века. Так, в каталоге толстовской выставки в Москве (октябрь — ноябрь 1911 года) упоминаются две пепельницы с изображением Л. Н. Толстого и надписью «Счастье жить для других», заимствованной из «Казаков». Наконец, «подарочные» пепельницы с сентенциями, преломляющими апостольские поучения, связанные с супружеской жизнью, были весьма распространены в мещанской среде до- и постреволюционной поры. Их, как мы видим, до сих можно купить в интернетских антикварных магазинах.

Эта традиция, очевидно, пришла в Россию из Европы и «лучших домов Филадельфии», о чем свидетельствуют произведенные в конце XIX века пепельницы с надписями «Mann ärgere Deine Frau nicht» (парафраз заповеди Мартина Лютера к благочестивой жене) и «Husband Don’t Annoy Your Wife».

Показательно, что ко времени написания «Золотого теленка» эти нравственные апофегмы на пепельницах стали объектом литературного изображения и осмеяния (как известно, профессиональные сатирики и юмористы Ильф и Петров предпочитали пользовались ассортиментом бытовых деталей, уже освоенных литературой).

Так, фаянсовые пепельницы «с весьма поучительною для путешественников надписью: „Муж! Не серди свою жену“» упоминаются в «путевых впечатлениях» В. А. Мошкова «У могилевских белоруссов»[557]. В романе С. Н. Сергеева-Ценского «Бабаев» (1907) под бутылками на столе у священника Савелия лежат салфетки «с вышитыми красными словами: „Муж, не серди своей жены“, „Жена, не серди своего мужа“»[558]. В свою очередь в антигерманском водевиле «с пением и маршировкой» А. И. Куприна «Лейтенант фон Пляшке» (1914) надпись о муже приводится как один из девизов регламентированной до абсурда лютеранской морали:

Г. Пимперникель. Прежде всего, как полагается каждому порядочному немцу, надо прочитать вслух все надписи и плакаты, чтобы знать, что можно делать, что нужно делать и чего нельзя делать. Каролинхен, читай!

Каролина (читает плакаты). Здесь написано «дерево».

Г. Пимперникель. Раз написано «дерево», значит, это и есть дерево. Надо верить плакатам.

Каролина. «Кушайте Геркулес».

Фрау Пимперникель. Это полезно для здоровья.

Каролина. Наплевать! Немцы ничего не боятся.

Втроем и вошедший Толстый Карл. Кроме Бога. Гут!

Каролина. «Муж, не серди свою жену».

Фрау Пимперникель. Слышишь, мой толстячок. (Щиплет его за подбородок.)

Г. Пимперникель. Ах ты, моя пампушечка. (Щекочет ее.)[559]

Назидательное обращение к мужу проникло в коммерческую рекламу начала XX века. Так, если верить одесским журналистам, в магазине модной одежды «Олд Эгланд», расположенном в доме Пурица по адресу ул. Ришельевская 6, «реклама не только приглашала, но и угрожала: „Муж, не серди свою жену! Купи ей горжетку“»[560]. А в Германии в начале XX века бытовала такая рекламная надпись на столовой утвари: «Mann ärgere deine Frau nicht; das Kur kostet viel Geld» («Муж! Не серди жену свою; это будет тебе стоить денег»).

После революции «пепельная сентенция» начинает восприниматься как осколок «старорежимного» буржуазного быта. «Мещанство, — утверждал Б. Иванов в статье „Рабочий и изобразительное искусство“ в журнале „Горн“ за 1919 год, — запечатлевает на предметах потребления и непосредственно в виде поучительных сентенций. Вспомните пепельницы с изречениями: „муж, не серди свою жену“, или „время деньги“, или „молись и трудись“ и т. д. и т. д. с более резкой и яркой пропагандой основ мещанского быта»[561]. Стоит заметить, что на смену «домостроевским» выпискам после революции пришли идеологически более актуальные призывы, например, нэповская «пепельница, с лозунгом „Покупай в кооперативе!“», наполненная «изжеванными трупиками папирос»[562].

Далеким эхом этой сентенции можно считать крылатые слова супруги-командирши из комедии «Подкидыш» (1939) «Муля! Не нервируй меня!» (исполнявшая роль жены Мули Фаина Раневская приписывала эту отсутствовавшую в первоначальном сценарии реплику себе). В конце 1930-х годов надпись о муже вспоминает В. М. Кожевников в рассказе «Сорок труб мастера Чибирева»: «Осмелев, Анна выводила узорные карнизы. После отбелки расписывала печь петухами и писала изречения вроде таких: „Муж, не серди жену, а то борщ скиснет“»[563]. Напомним, что в «Золотом теленке» Корейко ест у Синицких борщ с золотыми «унтер-офицерскими» медалями жира, приготовленный Зосей, на которой собирается жениться.

Особая ирония сцены с пепельницей, неожиданно схваченной мечтающим о семейной жизни Корейко, заключается в том, что сам подпольный миллионер не курит, ибо бережет свое здоровье, чтобы дожить до крушения большевиков и возвращения нормального капитализма. В своем портсигаре «Кавказ», украденном Паниковским, он хранит не папиросы, а десять тысяч рублей. «Какое счастье, что вы не курите, — говорит ему Остап, добившись своей цели, как Коля Остен-Бакен, женившийся на польской красавице. — Просить папиросу у такого скряги, как вы, было бы просто мучительно. Вы никогда не протянули бы портсигар, боясь, что у вас вместо одной папиросы заберут несколько, а долго копались бы в кармане, с трудом приоткрывая коробку и вытаскивая оттуда жалкую, согнутую папиросу. Вы нехороший человек». Как подчеркивают авторы романа, сравнение Корейко «со скрягой-курильщиком было ему неприятно».

Таким образом, неожиданно привлекший внимание заботящегося о своем здоровье «скупого рыцаря» Корейко назидательный дореволюционный лозунг, запечатленный на пепельнице из домашней утвари Синицких, отражает, сжимает и высмеивает укорененные в старом мире матримониальные переживания одинокого советского миллионера, которому так же, как и его антагонисту и сопернику за сердце девушки новой эпохи, нет места на празднике жизни[564]. В