Нижинский. Великий русский Гений. Книга I - Элина Фаритовна Гареева

Нижинский по общим предметам, Лопухов сам видеть не мог. А вот, как Вацлав танцевал, Лопухов прекрасно видел каждый день и, видимо, это было невыносимое зрелище для Фёдора Васильевича, судя по воспоминаниям, которые он оставил потомкам о гениальном Нижинском.

Однако, я не устаю повторять, что первоисточники — это великое дело! Что может быть правдивее архивных документов! И спустя более 100 лет мы можем своими глазами увидеть, как учился Вацлав Нижинский, а как Фёдор Лопухов. И правда об истинной успеваемости Вацлава Нижинского в школе и о его истинных умственных способностях является общечеловеческой ценностью и ещё одной ступенькой на пути к полной реабилитации Великого Гения Нижинского.

Все остальные отзывы Фёдора Лопухова о Вацлаве Нижинском, о его творческих способностях, о его телосложении и т. д., можно признать субъективным мнением и просто привести отзывы других свидетелей:

Джон Эрнест Кроуфорд Флитч (1881–1946) из книги «Современные танцы и танцоры» (1912 г.): «Сравнение искусства Мордкина и Нижинского было бы неуместно. Их стиль отличается в той же степени, что и телосложение. Если Нижинский — крылатый Меркурий танца, то Мордкин — Аполлон. Танец Нижинского — это танец движения, Мордкина — покоя. Нрав одного изменчив, другого уравновешен и сдержан. Остроумие, весёлость, элегантность, кипучесть юношеского духа — вот характеристики молодого танцора; гордость, мощность и дремлющий пыл — старшего. В выступлениях Мордкина совершенно отсутствует намёк на фантазию, его драматические качества менее пластичны, чем у Нижинского, его личность менее разнообразна, более жёстко уложена в определенный шаблон».

Огюст Роден: «Полная гармония мимики и пластики тела. Всё тело выражает то, что подсказывает ум. Он красив как красивы античные фрески и статуи: о такой модели любой скульптор или художник может только мечтать».

Андре Суарес — французский поэт и критик: «Он (Нижинский) весь из мускулов, бёдра его ног так прекрасны, что ни одно произведение искусства не превзойдёт их пропорциями и лепкой. Он вышел из Гомера. Его тело гораздо выше совершенства. Оно разнообразно как жизнь».

Леон Бакст: «Удивительно гармоничная фигура! Сложен как молодой бог! Это прямо молодой Геркулес».

Роберт Эдмонд Джонс — американский художник: «Я сразу понимаю, что нахожусь в присутствии гения. Я чувствую в нём качество, которое могу определить, как непрерывное стремление к стандартам совершенства, настолько высоким, что они действительно не от мира сего».

Чарли Чаплин: «В первую же минуту его появления на сцене меня охватило величайшее волнение. В жизни я встречал мало гениев, и одним из них был Нижинский. Он был гипнотизирующим, богоподобным. Каждое его движение было поэзией, каждый прыжок — полётом в странную фантазию».

Сирил Бомонт — британский историк танца: «Слишком часто забывают, что Нижинский был не только редким техником, но и исключительным, выдающимся художником, артистом. Я видел очень немногих танцоров-мужчин, чьи заслуги давали бы им право хотя бы завязывать шнурки на балетных туфлях Нижинского».

А что касается мыльного пузыря, то хочу напомнить, что сегодня, в XXI веке, на сцене Мариинского театра балет «Весна Священная» представлен в хореографии Вацлава Нижинского.

Фёдор Васильевич Лопухов (1886–1973)

В конце этой главы позволю себе привести без комментариев, только как информацию к размышлению, большой отрывок из книги «Партер и карцер» Дениса Лешкова, известного театрала, балетомана, хронолога Мариинского театра и свидетеля многих театральных событий начала XX века:

«В конце 1920 года, Л. С. Леонтьев и А. Н. Бенуа попытались поставить „Петрушку“ Игоря Стравинского. В сущности, это была рабская копия фокинской парижской постановки, чего, впрочем, Леонтьев и не скрывал, но и это уже было действительным геройством. Разучить с голодной труппой при 4-х градусах тепла такую сложную постановку было очень нелегко. Даже оркестру (увы, уже не прежнему) казалась чересчур новой такая смелая композиция, тем не менее 20 ноября премьера состоялась. Само собой, что 3/4 театра не поняло, да и не могло оценить этого тонкого художественного примитива. Страдания мятущегося по стенкам Петрушки вызывали идиотский смех, а больше всего нравился балаганный дед, ловящий удочкой полуштофы. Музыка зрителям явно мешала, но нравился барабан в чистых переменах. Новоявленный „на безрыбье“ балетмейстер Фёдор Лопухов всё же не мог успокоиться успехом, хотя бы у сотни зрителей, „Петрушки“ и принялся „кропать“ ещё менее популярный и непосильный сюжет „Жар-птицу“ того же Стравинского. Лопухов целый год не стригся, отпустил себе длинные волосы, носился с туго набитым портфелем — партитурой и какими-то руководствами по быту древних славян, рисунками и чертежами придуманных им кунштюков вроде катания на роликах балерины вокруг дерева и появления на авансцене из суфлерской будки чёрных и белых рыцарей (что уже использовано Лосским в „Салтане“), и, в общем, в следующем 1921 году появилось весьма скучное и нудное зрелище, продолжающееся без перерыва 1 час 20 минут. При этом программа была снабжена таким сумбурным набором слов с целью пояснить навязанную всем известной бесхитростной сказкой „борьбу двух начал светлого и темного царства“ и пр., что зрители недоумевали, храпели от зелёной скуки, а бедные „пленённые царевны“ вытирали своими животами пол сцены и наивно швырялись картонными позолоченными шариками. „Поганый пляс“ Кащеева царства богатейшая для хореографа тема, которая у Фокина вызывала „жуткие мурашки по телу“ зрителей, — здесь пропала в однообразных тырканьях кулаками в воздух и трафаретном просачивании одной линии танцовщиков сквозь другую. Лопухов, видите ли, как огня боялся „подражания кому-либо“, а особливо Фокину, которого открыто называл „упадочным интеллигентом“, уже сыгравшим свою роль и отошедшим в область предания. Больной эротический мозг Лопухова приводил его к нагло самоуверенным выводам и заключениям. Так, при первом съезде труппы в августе 1922 года я сидел на диванчике на хорах репетиционного зала и слушал его „программную“ речь к артистам. Боже, что этот скорбный главою человек молол: Мариус Петипа и Лев Иванов — выжившие из ума старики, ставившие для забавы праздной толпы красивые банальные картинки, вроде „Спящей красавицы“ и „Лебединого озера“, а Чайковский сочинил „антимузыкальный“ вальс снежинок в дурацком „Щелкунчике“. Балет, мол, требует иных путей и новых откровений (которые он, вероятно, и даёт). И ведь не нашлось ни одного человека, который взял бы за шиворот и тряхнул как следует этого оратора. Все слушали молча, как бараны, и лишь потом в „подшефной“ пивной на Толмазовом возникли споры о здоровье нового управляющего труппой».

Второе лето семьи Нижинских в Дудергофе — 1905 год

После своего успеха в экзаменационном спектакле Вацлав усердно занимался науками и был переведён в 4-й класс. Томаш был доволен, что про его сына написали в газетах и прислал