Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

18 октября. Шутовка.

Сижу в седьмом отделении, читаю материалы.

Из протокола № 76 (допрос пленного Буха. Я присутствовал при этом допросе).

Бух сказал:

«Это война прежде всего двух политических систем. Большевизм и национал-социализм одновременно существовать не могут. Гитлер был вынужден начать войну, так как через некоторое время СССР обязательно и неизбежно напал бы на Германию. Если бы большевики победили Германию, вся Европа, включая Англию, стала бы советской, а немного погодя эта участь постигла бы и Америку. В настоящее время в Англии развита, как никогда, опасность большевизма. Судьба английского правительства во главе с Черчиллем решена. Оно будет ликвидировано в обоих случаях: в том случае, если победит Германия, но и в том случае, если победит Россия.

Черчилль рассчитывает ослабить Россию и реально помочь ей лишь тогда, когда, по его расчетам, русские будут так слабы, что не смогут самостоятельно вести наступательные операции в пределах Западной Европы. Однако силы германского оружия опрокидывают все расчеты Черчилля. Россия может быть побеждена Германией прежде, чем ее союзники придут ей на помощь. В этом случае участь Англии решена».

На вопрос о том, как он расценивает то, что Гитлер часто давал обещания немецкому народу, но не выполнял их, Бух заявил:

«Каждый политический руководитель должен вводить свой народ в заблуждение и лгать ему, иначе он не может править массами. Это делают все вожди во всех странах, не только Гитлер».

Очень неглуп старший инструктор седьмого отделения Вагнер. Он ведет допрос умело. Во всяком случае, он не дает немцам никакого повода чувствовать их превосходство, быстро сбивает их наглый тон умелой иронией.

Прошу сдать эту тетрадь в Политотдел армии для отсылки ее моей семье: Москва, Чистые пруды, 23, кв. 3...

В. Ковалевский

Еще одна тетрадь... В сумку больше ничего не лезет. И все это я каждый раз ношу с собой в командировку и выходя хотя бы на прогулку, а ночью кладу в головах, прижав ремень подушкой. Надо будет договориться — оставить мои записи на хранение в общем отделе. Страшновато это делать — могут пропасть.

19 октября. Шутовка.

Среди ночи у Коблика пропали сапоги вместе с выданными ему в ЭП-68 портянками. В темноте заходил боец, якобы раненый, просился ночевать. Ему отказали, направили к коменданту. Он и украл,— света не зажигали, даже лица его никто не видел.

Это легкомыслие — спать в избе, не накидывая на дверь даже крючка,— ведь около нашего жилища часового нет.

Кунин видел бойцов-казахов, севших в кружок. Перед ними на земле — узор из горошин.

— Что вы делаете?

Долго никто ничего не отвечает. Потом признаются: гадают — когда кончится война.

— Горох обещает: «Скоро».

Я хуже стал видеть. Вероятно, надо переменить очки для работы. Дневного света все меньше и меньше, а наши медные светильники очень утомляют глаза.

Но больше всего беспокоит другая слепота — неосведомленность. Приближается роковой, трагический момент. Ясно: союзники хотят нашей крови. Нам «помогут», когда наши мышцы станут вялыми.

20 октября.

Коблик опять заговорил о вступлении в партию. Я рассказал ему о своем происхождении. Он рассмеялся. Полушутя я сказал:

— Но ведь я не читал даже «Капитал» Карла Маркса.

Он расхохотался до слез. Тогда мне пришлось признаться:

— Но ведь и Ленина я почти совсем не читал!

Коблик вдруг посерьезнел:

— Литературу для вас я подберу—не беспокойтесь. А вы сегодня пойдите с заявлением в партучет к майору Аронову. Он даст вам анкету.

...И вот я сижу над анкетой. Мало того — надо написать автобиографию. Хоть убейте меня, не могу написать просто: «Родился в 1897 году в городе Рыльске, Курской области, в семье священника». Во время гражданской войны и в первые годы революции это значило: «сын попа». Помню, как трудно мне было, когда в Москве началась первая кампания по перерегистрации паспортов. Мою мать переспросили: «Вы попадья?» Ей пришлось несколько раз приходить к одному и тому же служащему, так как у него не было инструкции, как поступать с женами попов. В 1921 году, уже после смерти отца, всю нашу семью — «как не трудовую» — выселили без предоставления жилплощади из четырехэтажного дома, в котором мы несколько лет снимали квартиру. Весь дом был отдан рабочим.

Нет, не могу я начать свою автобиографию со слов: «Я сын священника». А ведь я до сих пор отношусь к своему отцу с глубочайшим уважением и любовью.

«Детство мое и отрочество прошли на чистой и глубокой реке Сейм в городе Рыльске. Здесь я и родился осенью 1897 года. Семья наша жила на Верхне-Сеймской улице, спускавшейся от городского собора вниз, к речушке Рыло, недалеко от того места, где она впадает в Сейм.

В конце улицы, под пригорком, через заболоченную пойму Рыла, каждую весну после половодья настилались длинные кладки — мостки из нескольких десятков досок, с будочкой посередине, стоявшей на курьих ножках над самой водой. В будке сидел седобородый старик и не торопясь плел сети для рыбаков из суровых льняных ниток, а если кому-нибудь надо было перейти по кладкам из города в монастырскую слободку или обратно, он брал с каждого человека по две копейки.

У нас была своя лодка, стоявшая на приколе возле будки. Лодка с самых малых лет была как бы живым, дружелюбным существом, помогавшим мне познавать ту часть огромной вселенной, которая начиналась около светлой реки с ее густотравными, заливными лугами и лесочками-дубравами, подходившими к самой воде.

Здесь все, что было поймано детским глазом первый раз в жизни, полюбилось и уже вошло с той поры в мою память на веки вечные: мир белых лилий и желтых кувшинок, со сладковатою, клейкою кашкой, если раскусить зеленый, тугой кувшинчик; мелодичное вечернее гуканье — перекличка лягушек: «кум — кума» и влажное их кваканье днем; глухая стена камышей, осота и ситника; пряный запах аира и пузырящейся, преющей болотной тины; синие стрекозы на розовых, шершавых шишечках водяного перца; вечерние крики коростелей-дергачей; уханье, как в бочку, никогда не видимой выпи и жалобный плач чибиса, точно он потерял что-то безвозвратно; белые гусиные стаи на лугах, которые вдруг спохватывались все сразу и мчались в полуполете с резкими, трубными криками, быстро-быстро, едва успевая перебирать оранжевыми лапами зеленую мураву влажного берега, чтобы со всего разгона плюхнуться на воду.

Я на всю жизнь полюбил полевые цветы: васильки во ржи, кукол, повилику-вьюнок, «воловье око» — ромашку, стройный, золотой